– Дай-ка расскажу тебе одну историю, – сказала она, скрестив руки на груди. – О девушке по имени Анна, которая влюбилась всего в семнадцать лет. Причем в редкостного мерзавца. Она этого придурка боготворила, причем до такой степени, что пошла на то, что ей запрещалось. – Лиза многозначительно вскинула брови, будто я прекрасно понимал, о чем речь. – А когда она отказалась порвать с ним, родители вышвырнули ее из дома. Сказали, что это жестоко, но для ее же блага. Кто бы сомневался. И она переехала ко мне, потому что никто из родственников знать ее не желал. Я была рядом и когда она ночи напролет рыдала от любви и тоски по семье, и когда эта скотина бросила ее и разбила ей сердце.
Я опустил взгляд на стакан.
– Скажи-ка, Ник, а ты тоже поведешь себя как скотина? – спросила Лиза. – Я, конечно, плоховато тебя знаю, но, как по мне, из тебя еще может получиться порядочный парень. А еще я вижу, что ты ей нравишься куда сильнее, чем надо бы.
Я чувствовал, что она ждет от меня каких-то слов, и отвернулся к танцполу.
– Она не такая, как мы, – продолжила Лиза. – Сам знаешь, какие у нее тараканы. То, что для нас совершенно нормально в отношениях, для нее – под запретом до свадьбы. А еще ей можно встречаться лишь с теми, кто разделяет ее веру. Я-то сама считаю, что родители ей всю жизнь поломали таким воспитанием, но другого она не знает. И не хочет потерять их снова.
Анна вышла из туалета и оглядела зал. Она явно искала кого-то взглядом.
Я посмотрел на Лизу:
– Я тебя понял.
Она внимательно посмотрела мне в глаза и медленно кивнула:
– Не вздумай с ней шутки шутить. Сделаешь ей больно – пожалеешь, клянусь.
Я промолчал и проводил ее взглядом, а она поспешила к Анне. Я немного подождал в углу, допивая пиво и стараясь не смотреть в ту сторону, где стояла она.
Мне вдруг захотелось тайком удрать из клуба и уйти домой. Я понимал, что именно так и следует поступить.
Вскоре после полуночи Анна проскользнула мимо и украдкой взяла меня за руку:
– Может, сбежим отсюда?
Я посмотрел на нее и кивнул.
Мы встретились на улице. Я курил у дороги, а она остановилась в нескольких футах от меня, надела джинсовую ветровку и скрестила руки на груди.
– И куда пойдем? – спросил я.
Она посмотрела на холм, в сторону города.
– Честно говоря, я проголодалась.
И мы зашагали в сторону городских огней. Когда мы отошли на порядочное расстояние от клуба, Анна приблизилась ко мне и взяла меня под руку. Никто из нас не проронил ни слова.
У самой вершины холма она отвела меня в переулок за какими-то викторианскими домами. Это был узкий уединенный тупик вдали от людей и проезжей части. Воняло мочой.
Анна прижала меня к стене и поцеловала.
– Так когда он вернется? – Сам не знаю, зачем я спросил. Знать ответ мне вовсе не хотелось.
Она замерла:
– Разве это важно?
– Разве нет?
– Я первая спросила.
– Почему ты сейчас со мной?
Она вздохнула – резко, судорожно – и опустила голову, легонько упершись лбом мне в грудь.
– Сама не знаю. Ты для меня как наркотик. Как запретная доза.
– Что мы тут делаем? – спросил я, гладя ее по волосам. Она подняла взгляд, выискивая что-то на моем лице. – Мы вообще в своем уме?
– Я, наверное, выйду за него замуж, – сказала она, не сводя глаз с моих губ. – Ты вряд ли поймешь, я знаю. Но, возможно, именно так я и поступлю.
Она сильнее прижалась ко мне, а ее губы коснулись моих – в тот миг я понимал, что играю с огнем, но порой нам хочется обжечься. Анна забралась руками под мою рубашку и коснулась кожи. В моих венах тут же запульсировало неведомое электричество.
– Надо тебя отпустить, – сказала она, но не отстранилась, а я скользнул языком к ней в рот и заглушил эти слова.
С тех пор как я рассказал Анне о маме, она изменилась.
Что именно в ней изменилось, трудно сказать, да и не то чтобы это бросалось в глаза. Мы по-прежнему подначивали друг дружку, спорили, лихорадочно мирились, но теперь она смотрела на меня по-новому. Я не раз замечал, как она искоса наблюдает за мной, пока мы стоим в пробке или смотрим телевизор. Теперь она нежно гладила меня по затылку, прерывала поцелуй, чтобы коснуться губами кончика моего носа, заставляла доесть остатки какого-нибудь угощения, которое мы делили пополам. Казалось, то неведомое чувство, что удерживало нас вместе, сменило форму, смягчилось. Почти неуловимо, но существенно.
Она была первой девушкой, которой я все рассказал. И отчасти я жалел об этом. Я знал, что делать, когда кто-то вот-вот заплачет, – погладить по спине, сказать что-нибудь утешительное, предложить чаю – все это мне делать уже случалось. Но сам я в жалости не нуждался, особенно с ее стороны.
Она стала обнимать меня дольше, чем раньше. Обычно она отстранялась первой, но теперь не спешила. Теперь первым отступал я.
Однажды, когда мы лежали у меня в постели, она попросила меня снять футболку и повернуться на живот, и начала ласково гладить меня по спине, не прервавшись и тогда, когда я открыл глаза и обнаружил, что прошел уже целый час.
– Словами не передать, какое это блаженство, – сказал я. – Но если устала, давай закончим.
– Закрой глаза.
