– Я как-то больше по виски. Пропустишь стаканчик?
– Не откажусь, – ответил я, сбрасывая обувь.
Он налил мне виски и провел в столовую, где на столе красного дерева уже были разложены стопки бумаг. Потом выдвинул стул и жестом пригласил сделать то же самое.
– Пап, может, в гостиной посидим? – предложил я.
– Но у меня тут все документы.
– Они ведь могут и подождать, так?
– Время не ждет, – возразил он и сел напротив. – Особенно в моем случае. Садись.
Я глотнул виски.
– Итак, я хочу, чтобы меня погребли в земле. Вот указания по поводу похорон. – Он протянул мне хрустящий лист белой бумаги с жирными точками в начале каждого пункта. – Поминок не хочу. Никаких пиршеств, слайд-шоу, никакой толпы людей, не общавшихся со мной годами, а потом вдруг решивших притвориться, что им не плевать. Не нужно мне лицемерия, уж спасибо. Просто закопайте меня в землю.
Я вздохнул.
– Я уже все разузнал про участок. Хотелось бы, чтобы меня похоронили как можно ближе к твоей маме, но я зарезервировал местечко рядом с твоим братом на случай, если ничего не выйдет.
– Пап, это невыносимо, – сказал я и вскочил. – Обещаю, я все прочту, но потом, а сейчас пойдем в гостиную и включим телик. – Я потянулся к его стакану. – Давай я налью нам еще выпить.
В гостиной я взял с буфета почти опустевшую бутылку виски и разлил по стаканам. Папа сел в кресло, а я – на диван у противоположной стены. Он включил новости.
В Индонезии произошло землетрясение, и на экране замелькали кадры с разрушенными домами и плачущими детьми. Эти жуткие заставили меня подумать об Анне. Она до сих пор иногда внезапно появляется в моей жизни и потом некоторое время все никак не идет из головы.
– И еще кое-что, – сказал папа. – Я написал в «Арсенал», попросил передать абонемент тебе. Все уже оплачено до конца сезона, а потом, надеюсь, его смогут переписать на твое имя, так что сможешь ходить на матчи вместо меня.
– Не уверен, что это возможно, пап.
– Пятьдесят лет я хожу на их стадионы. Полвека – это не шутки. Да и потом, я хочу тебе что-нибудь оставить. Ты же мой сын, в конце-то концов.
Все как я и говорил. Молчание длиной в несколько месяцев, а следом – щедрый широкий жест.
От хосписа папа наотрез отказался.
– К чему мне вообще этот хваленый комфорт? Взглянем в лицо фактам. Тут мой дом, и я не покину его, покуда еще дышу.
И все же он пошел на компромисс и разрешил найти ему сиделку – именно женщину, и никак иначе: это было его единственное условие. У папы имелись свои убеждения относительно того, может ли мужчина быть сиделкой, и он не стеснялся выказывать иррациональный, глубинный страх при мысли о том, что стоит ему только позволить мужчине себя вымыть, как он превратится в гомосексуалиста.
Шейла была дамой деловой и серьезной. Ее дети уже выросли, а мужа она похоронила несколько лет назад. Она носила очки-половинки на розовом шнурке, висевшем у нее на шее, и мелкие кудряшки – результат химической завивки. А еще не давала папе спуска.
– Я же мылся два дня назад, – возразил ей папа в один из моих визитов. С того дня, как ему поставили диагноз, прошел месяц, и теперь он куда реже вставал с постели. – Я ведь не вкалываю до седьмого пота, так что приму ванну в выходные.
– Нет, Пол, не в выходные, а прямо сейчас, – заявила она, засучивая рукава. – Ник, солнышко, ты же подождешь немного? Ни у одного из моих пациентов пролежней не было, и тебе, Пол, я стать первым не позволю. Давай поднимайся.
Папа стиснул зубы и откинул одеяло. 1:0 в пользу Шейлы.
Конец пришел раньше, чем мы предполагали. Я стал ночевать в своей прежней комнате и дежурил по ночам, а Шейла сидела с папой днем, пока я был на работе.
В пятницу, накануне Рождества, в два часа ночи он меня позвал. Я соскочил с кровати и кинулся к нему в комнату – он сидел на постели, плотно закутавшись в одеяло. Руки он сцепил на коленях и смотрел на меня, как мальчик, который ждет, что его поцелуют перед сном.
– Что случилось? – потирая глаза, спросил я.
– Сынок, мне бы виски.
– Но не посреди ночи же.
– Может, выпьешь со мной?
Я спустился на первый этаж. Темноту коридора рассеивал только лунный свет, пробивавшийся внутрь. Высокие викторианские потолки были покрыты тенями деревьев, точно узорами, и, добравшись до нижней ступеньки, я увидел полную луну.
Я плеснул в стаканы виски из бутылки, стоящей на буфете в гостиной, и поднялся наверх, по привычке стараясь перешагивать через скрипучие половицы.
Протянул папе стакан, а сам сел в изножье кровати со своим, хотя пить мне совсем не хотелось. Он сделал пару глотков и обвел взглядом комнату.
– Погляди-ка на эти желтые стены.
Узорчатый карниз за годы запустения покрылся неряшливой золотистой патиной.
– Тут, наверное, лет тридцать пять ремонта не было, – заметил я, вспоминая маму с кистью в руках вскоре после нашего переезда в этот дом. Другой рукой она прижимала к себе маленького Сэла.
