Дэз оказался проворнее всех. Он в мгновение ока промчался через лужайку и вскочил на велосипед, пока хозяин ничем не успел вооружиться. Я унес ноги вторым – я ведь находился ближе всех к дороге, – а вот Сэл, стоявший по другую сторону шезлонга, потерял несколько драгоценных секунд и угодил прямиком под садовые грабли, которые хозяин дома немилосердно обрушил на его голову. Ржавые зубцы вонзились Сэлу в плечо, и он вскрикнул. Бутылка выскользнула у него из пальцев и разбилась вдребезги о камни.
Пошатываясь, Сэл выскочил за калитку. Мужчина поспешил следом, размахивая граблями и выкрикивая что-то, чего я так и не смог разобрать.
Сэл покатил свой велик по улице, потом запрыгнул на сиденье и умчался прочь. Дэз, который успел прихватить вторую бутылку, отпил пива и победоносно вскинул руку с трофеем, глядя на полуголого хозяина, остановившегося у калитки, чтобы перевести дух.
За углом мы резко притормозили, и я, положив велосипед на землю, бросился к Сэлу проверять плечо.
– Дай погляжу, – сказал я, а Сэл поморщился. Сильнее всего от граблей пострадала футболка, а сам удар пришелся между лопатками, где теперь и сосредоточилась боль. – Крови нет, – с облегчением сообщил я.
– Это было нечто, – покачав белобрысой головой, сказал Дэз. – Жаль, что ты вторую бутылку уронил, Сэл.
– Он знает, кто я, – судорожно дыша, сказал брат.
– Что? – Я нахмурился.
– Он сказал, что я – «сын Пола Мендосы». – Сэл стал разминать плечи, словно готовясь к драке. – Эта сволочь узнала меня.
Я попытался вспомнить, почему же лицо мужчины показалось мне таким знакомым.
– Черт, да он ведь из гольф-клуба! – воскликнул я.
Мы с братом переглянулись, и он закрыл лицо руками.
– А как вам титьки? – спросил Дэз. – Видели, он шезлонг к самой изгороди поставил! Да еще две бутылки пива… – Он визгливо расхохотался. – Подготовился, ничего не скажешь!
– Мерзкий извращенец, – процедил Сэл.
– Но мы ведь тоже на нее пялились, – заметил я.
– Да, но мы заранее этого не планировали. Ей сколько лет, семнадцать, не больше? А ему, поди, все пятьдесят? – Он покачал головой. – Это ненормально.
Дэз прочистил горло.
– Вот-вот! Гадость какая.
Кровь ударила мне в голову. Такое чувство до сих пор время от времени на меня накатывает – например, когда «Арсенал» проигрывает в финальной игре Кубка; оно же охватывало меня в школьные годы, когда меня не хотели брать в команду на уроках физкультуры. Чувство это – что-то между гневом и беспомощностью – не на шутку пугало своей огромностью. До сих пор не знаю, что с ним делать.
Но в тот день я к нему прислушался.
Я поднял отцовский велосипед и поехал назад. Крутил педали все быстрее и быстрее, набирая скорость, а ветер свистел у меня в ушах, точно музыка. Подъезжая к нужному дому, я услышал неподалеку визг шин Сэла и Дэза.
Только тогда я поднял камень. Мысль об этом пришла ко мне раньше, но я понимал, что возвращение на место преступления с оружием будет расценено как доказательство предумышленности моего деяния, и тогда с меня спросится куда строже. Так что я наклонился только сейчас и подобрал с обочины большой камень – гладкий, блестящий, с острым уголком.
Я распрямился, оглядывая дом. Камень я вращал в ладони, будто хотел передать ему всю энергию, что бурлила в моих жилах. Будто хотел его оживить.
– Давай, – шепнул Сэл у меня за спиной. – Давай, Ник. Покажи им.
Уж что-что, а броски мне всегда удавались. Если меня и спешили куда-нибудь позвать на физкультуре, так это когда надо было играть в баскетбол или сбить на землю что-то, застрявшее на дереве. Тогда-то и раздавалось: «Позовите Ника». А еще руки у меня были ловкие. Папе даже казалось, что из меня вышел бы неплохой боксер, будь у меня нервы покрепче.
«Слишком уж ты ранимый, – говорил он. – Противник сразу поймет, куда ударить и как тебя сломить. На ринге вторых шансов не дают. Тут уж пан или пропал».
Камень влетел в окно второго этажа, а следом раздался предсказуемый и утешительный звон.
Дожидаться того, что будет дальше, мы не стали. Я понесся по дороге навстречу ветру, а Сэл и Дэз устремились за мной, победно крича и улюлюкая.
Через полгода после похорон Сэла папа позвонил мне на работу. Раньше он так никогда не делал.
– Сынок, – начал он, – у меня рак легких. По прогнозам врачей, мне осталось месяца три, самое большее полгода.
– Папа, – сказал я.
– Я неплохо справляюсь и сам. Но ты все-таки загляни ко мне, чтобы мы могли все обсудить. В пятницу я свободен.
Пятничным вечером я остановился у порога дома, где прошло мое детство, с упаковкой пива в руках. Я поднял тяжелую латунную ручку и отпустил ее – гулкий стук эхом разнесся по пустому коридору по ту сторону двери. Пока я дожидался, когда мне откроют, я заметил у ступенек один из маминых терракотовых горшков. Иссохшая земля в нем вот уже тридцать лет не взращивала гераней.
Дверь распахнулась, и на меня взглянуло бледное, осунувшееся лицо – я не сразу понял, что оно принадлежит папе.
– Выглядишь прекрасно, – сказал я, переступив порог.
Он молча забрал у меня пиво и окинул упаковку критическим взглядом.
