– А все остальное? Только глянь. Для проживания совсем не годится. Впрочем, надеюсь, для новых жильцов тут все приведут в божеский вид. – Он шумно втянул носом воздух. – Ну что, вот он, твой финал, Пол Мендоса. Умереть в чужой, по сути, комнате.
Я промолчал.
– Твоя мать хотела покрасить стены в темно-горчичный. Сказала, что так они будут выглядеть роскошнее. Та краска стоила вдвое дороже кремовой, но погляди, во что все превратилось теперь. Все пожелтело от грязи. Нужно было ей позволить.
Я сделал глоток.
Папа опустил взгляд на стакан и покрутил его, взболтав содержимое. Он неотрывно смотрел на виски несколько мгновений, а потом опрокинул его себе в рот.
– Нужно было ей позволить, – повторил он и прислонил голову к стене.
– Скучаешь по ней? – невольно вырвалось у меня.
Он открыл глаза и посмотрел куда-то поверх меня. Я даже обернулся, подумав, что кто-то стоит сзади, но мы были в комнате одни.
Несколько минут он молчал, и я допил виски, чтобы заполнить пустоту.
А потом он заговорил:
– В медовый месяц мы поехали на остров Уайт. На несколько дней. Помнишь, Лу? Мы пили чай со сконами у залива Алум. Там были столики с красно-белыми клетчатыми скатертями, и я еще попросил тебя сделать вид, будто я привез тебя в Италию, тебе ведь так туда хотелось.
Я крепче стиснул стакан.
– А потом мы пошли в парк Блэкгэнг-Чайн, и в комнате кривых зеркал у тебя случилась истерика. Люди начали косо на нас поглядывать, и мне даже пришлось тебя поцеловать, чтобы ты так не хохотала. А потом мы плыли на пароме домой, и денег у нас хватило только на одну чашку чая, и ты разрешила мне положить в нее сахар, хотя не любишь сладкий чай. В этом была вся ты. Моя милая девочка.
Мне казалось, что сердце вот-вот выскочит у меня из груди, проломив ребра.
Папа провел рукой по редеющим волосам и закрыл глаза.
– Я устал, – сказал он. – Хочу спать.
Я помог ему устроиться поудобнее и немного посидел рядом, глядя на контуры его слабеющего тела под одеялом и на очертания головы на подушке. Я думал о том, что человека невозможно узнать до конца, и даже если в твоих жилах течет его кровь, на самом деле вас связывают слова, выбранные тобой, и прикосновения.
Я опустил ладонь на его стопу поверх одеяла.
Молчание – тот же язык. Остается надеяться, что собеседник тоже им владеет.
Меня разбудил стук Шейлы в дверь моей спальни. За окном едва начало светать, но, судя по ярким цветам, в которые первые лучи солнца разукрашивали все кругом, день обещал быть погожим.
Шейла стояла на лестничной площадке, и по ее храброму выражению лица, отточенному за годы работы медсестрой, я сразу все понял.
Второй раз за год мне пришлось заниматься похоронами. Обычно я испытываю глубокое удовлетворение, когда все работает отлаженно, как часы, но в те дни к нему примешивалось щемящее чувство. Наверное, горе.
Все прошло именно так, как просил папа. Никаких поминок, горстка самых близких у могилы, ни одного незваного плакальщика у кладбищенских ворот. Стелла все время держала меня за руку.
А потом мы вернулись в дом, и я сел за кухонный стол. Стелла заварила чай и отодвинула стул.
– Когда Лора вернется?
– В конце следующего месяца.
Стелла поджала губы:
– А пораньше ей приехать не хочется?
Я сделал глоток чая и обжег губу.
– Она предлагала, но я сказал ей не беспокоиться. Не каждый же день уезжаешь в Южную Америку на три месяца. Да и потом, чем она тут мне поможет?
Объяснение показалось Стелле исчерпывающим.
– Лора – славная девочка, – заметила она.
– Да, согласен.
Стелла окинула взглядом кухню.
– Ну и что нам со всем этим делать? По мешкам и на свалку, наверное. Ничего ценного тут нет.
Кухня была завалена пластиковыми контейнерами и жестянками из-под печенья. Послевоенное поколение любит хранить все, что может принести хоть какую-то пользу, – на случай, если однажды наступит такой день, когда пригодятся разом десять фонариков. Деревянный кухонный буфет ломился от всякой всячины наряду с дешевыми чашками и тарелками из супермаркета. Как и сказала тетя, ничего ценного тут и впрямь не осталось. Изысканную фарфоровую посуду всю побили.
– А с мамиными вещами что сделали? – спросил я. – Меня всегда мучил этот вопрос.
Стелла опустила ложечку в сахарницу, а потом размешала ею чай.
– Я сложила все в коробки и сказала твоему отцу, что отвезу вещи в благотворительный магазин, но он настоял, чтобы я оставила их дома. У меня самой тогда в голове все перепуталось. Может, сегодня я поступила бы иначе, оставила бы все на своих местах. Но тогда время было другое. Никто таких вопросов и не обсуждал. Ты его никогда не спрашивал, куда делись вещи?
– Сэл однажды спросил. Кончилось это плохо.
Мы глотнули чаю, и Стелла, немного помолчав, спросила:
– А отец тебе рассказывал о дедушке?
– О дедушке?
