Увидали они всё это, выбравшись за огромные двери, похожие на ворота, вот именно — тюрьмы, после того, как Мартен и человек-краб, Борис, вскрыли ящик у ворот, явно служивший для управления их механизмами, и вручную прокрутили имевшееся там огромное колесо-штурвал. Створки ворот медленно, буквально по сантиметру за оборот, разъехались — Мартен решил, что одного метра им вполне хватит. А обратно в Лабиринт их больше никогда не загонят, даже пулями и электрическими полями — они готовы сражаться за свои жизни до смерти. Про себя Мартен ухмыльнулся — но только про себя, потому что такой вот каламбурчик получился у него во время его жаркой и страстной напутственной речи там, перед дверью, за которой лежало огромное и отлично освещённое пространство Большого Мира.
Мира Хозяев.
С которыми они сейчас собирались честно расквитаться. За всё.
Доктор Ришар Жувэ неприязненно покосился на транслятор: за всё время его работы на Станции эта штука оживала всего дважды: один раз — чтоб сообщить об угрозе заражения красной эболой, другой — о том, что слишком здоровый для противометеоритных пушек метеор пробил защиту жилой секции «Д», и что три часа им всем придётся мириться с временным отсутствием гравитации, и сидеть за герметичными переборками аварийных шлюзов.
То, что Станция разделена на секции, было, разумеется, хорошо. Доктор Жувэ отлично понимал, что, поскольку они находятся в космосе, какая-нибудь подстраховочка на случай аварий и разгерметизации необходима. А то, что у них на борту имеются штаммы всех известных, и даже «неизвестных» официальной медицине микроорганизмов, вынуждает применять и усиленные карантинные меры. Во избежание, так сказать. Да и вообще: дела, которыми они тут занимались, добиваясь мутаций и создавая нечто такое, что матушке-природе могло присниться лишь в кошмарном сне, требовали очень хорошей изоляции. От остального мира.
Вот именно — во избежание!
Однако то, что передал сегодня маленький динамик, не лезло уже ни в какие ворота. Бунт в Питомнике!.. Какая чушь!
Какой на … может быть бунт — в Питомнике?! Ведь он расположен в изолированной, правда, самой большой, секции Станции. И проникнуть туда можно лишь через два шлюза с бронированными стенками. Сам Питомник оборудован распылителями, через которые можно при, вот именно — неповиновении питомцев, легко подать всё: начиная от усыпляющего газа до цианида галлия. Двадцать секунд — и нет никаких «бунтовщиков»!
Так что приказ не покидать до особого распоряжения личных кают доктор Жувэ проигнорировал. Спокойно закончил туалет, аккуратно поправил галстук, придирчиво оглядывая свою осанисто-представительную фигуру в зеркале на обратной стороне выходной двери.
Ничего не скажешь: красавчик! Сразу видно, даже невооружённому, как говорится, глазу, что перед тобой — одно из светил Фундаментальной Науки! Правда, ещё работая заместителем ректора в Университете Топики, штат Канзас, Жуве слыхал пару раз, как его коллеги, завидующие, разумеется, его высокому служебному положению и богатому научному багажу — сорок восемь статей в «Медикал ревью», «Сайнс оф медицина», и других специализированных авторитетнейших изданиях! — шушукались за его спиной. Высказывая предположения о том, что лучше бы маститый и слегка сдвинувшийся на почве личного имиджа профессор поменьше уделял внимания собственной неописуемой красоте и представительности, а побольше — непосредственно научной работе!
Да, он в последние годы на Земле несколько… отдалился — скажем так! — от непосредственно научных исследований. Зато вот теперь, когда он нанялся на Станцию, всё это компенсировано, так сказать, с лихвой. Потому что таких направлений в бодиформинге ещё никто не осваивал. И уж тем более — таких исследований не производил.
Да, профессор прекрасно понимал, что многие из исследований, особенно по части мутационных преобразований, которые они здесь проводят, там, на Земле, считались бы попросту запрещёнными. Поскольку элементарно противоречили существующему Законодательству. Особенно это касалось штаммов, которые даже самый доброжелательный адвокат не смог бы назвать иначе, как штаммами болезнетворных микробов и бацилл. Но поскольку и он и все остальные подписали бумагу о неразглашении, особо опасаться преследования или репрессий со стороны вот именно — Закона, оснований, вроде, не было.
Ни один нормальный не захочет «разгласить», про то, чем они, лучшие из лучших, сейчас занимаются. Хотя бы для того, чтоб не лишиться того, что они здесь заработают за установленные Контрактом три, или пять лет. Для молодых и подающих надежды такие деньги — роскошь. Которых при работе в обычных условиях им не получить за всю свою научную карьеру.
Доктор осознавал и то, что для некоторых молодых так называемые «муки совести» иногда — непосильная ноша. Так и закончил свои дни молодой Каспер Штадаас — даже шустрая СВБ не успела вынуть его из петли. Правда, они оправдывались тем, что юный доктор не задохнулся, а сломал шею — спрыгнув со шкафа.
