— Куда? — насмешливо возразил шофер. — Я жду секретаря обкома Брежнева.
— Я и есть Брежнев.
— Ну да? — изумился шофер.
Как ни странно, в этом несложном диалоге отразилась вся драматическая история 1937–1938 годов. Ведь шофер ожидал, что из обкома к нему выйдет человек солидный, немолодой, прошедший революцию и Гражданскую войну. Он еще не свыкся с мыслью, что таких людей уже почти не осталось — все они ушли в небытие, в лагеря и тюрьмы. Асам Брежнев, скорее всего, никогда бы не стал ответственным работником, если бы не этот вихрь, унесший целое поколение. Свой первый ответственный пост в горсовете своего родного города Леонид Ильич занял именно тогда, в мае 1937 года.
Журнал «Крокодил» в тот год всячески высмеивал уходящее начальство. На карикатурах начальникам курят фимиам лести, застилающий им глаза. Перед ними почтительно изгибаются в поклонах, осыпают их подарками, в бане — услужливо трут спину. Женщины радуют их взор глубоким декольте. Сынишка начальника спрашивает в зоопарке, гладя на террариум со змеями — пресмыкающимися: «Папа, это они перед директором парка пресмыкаются?»
На обложке журнала появился рисунок К. Рогова «Под свежим ветром самокритики… шишки падают» — с дерева вверх тормашками сыплются неуклюжие шишки-бюрократы, прижимая к себе пухлые портфельчики. Некоторые уже упали на землю и лежат неподвижно, закрыв глаза… Этот рисунок изображал массовые аресты, но вполне мог бы обозначать и 1917, и даже 1991 год.
Мы уже говорили, что в моменты подобных катастроф в обществе возникает атмосфера карнавала, безудержного праздника. Свою передовую статью в 20-летие Октября тот же «Крокодил» назвал «Смеющаяся страна». «Смех, — говорилось в ней, — катится по всей стране, по заводам, фабрикам, колхозам, вузам, от края до края, от папанинской льдины до мандариновых плантаций Батуми…» А перед рядовым человеком в такое время открываются головокружительные возможности, о которых вчера страшно было и помыслить. Конечно, все это соединяется с чувством опасности, личного риска — ведь пострадать может каждый. Но риск — необходимое дополнение карнавала. Каждый, кто вовлекается в карнавал, то есть в череду всеобщих изменений и превращений, и сам рискует подвергнуться им. В противном случае он в карнавале не участвует, а смотрит на него со стороны.
С этой точки зрения генерал двадцати с чем-то лет, командующий дивизией или армией (что всегда бывает в годы революций), — завораживающее, многообещающее зрелище. Это как бы живое воплощение тех неограниченных возможностей, которые дарит человеку революция. Молодой парень с закатанными рукавами на месте, которое прежде занимали убеленные сединами «старые большевики», — столь же удивительное зрелище.
И надо добавить, это впечатление не обмануло шофера. Ведь эта встреча определила всю его дальнейшую судьбу. Следующие 40 лет он проработал вместе со своим новым знакомцем. Когда тот стал генсеком, Александр Рябенко возглавил его личную охрану. А закончил свою жизнь бывший водитель в 1993 году — генералом в отставке, дожив до семидесяти семи лет.
«Мы боялись тоже». Много лет спустя писатель В. Карпов спрашивал у вдовы Леонада Ильича, как они пережили массовые аресты: «В эти годы многих репрессировали, как миновала вас сия чаша?». «Арестовывали, — согласилась она. — Поляков у нас было много, вот их в основном и брали. Конечно, мы боялись тоже, хотя у нас и не было среди поляков близких друзей. Из родственников наших никого не взяли, ни моих, ни его, никого».
Впрочем, по свидетельству руководителя Польши Эдварда Терека, дело обстояло несколько иначе. В беседах с ним Брежнев «вспоминал о польском происхождении своей матери и о своей дружбе в юношеские годы с поляками, живущими на Украине». Значит, аресты среди поляков вполне могли угрожать и ему…
Как вообще людям удается уцелеть во время событий, подобных войне, революции, массовым арестам? Иначе говоря: можно ли в разгар карнавала избежать превращения в «карнавальное чудище»? И если да, то каким способом? Может показаться, что жизнь в таких случаях не оставляет человеку выбора: остается надеяться только на удачу в «лотерее». Но это не так. Например, Евгении Гинзбург, ожидавшей в 1937 году ареста, довелось выслушать такой совет.
— Слушай, Женя, — сказал ей один знакомый. — А ведь если вдуматься, дела наши плохи… Надо искать другие варианты. Как бы ты отнеслась, например, если бы я спел тебе популярный романс: «Уйдем, мой друг, уйдем в шатры к цыганам»?
— Еще можешь шутить?
— Да нисколько! Ты послушай. Я цыган натуральный, ты тоже вполне сойдешь за цыганку Азу. Давай исчезнем на энный период
