Точно так же, под покровом ночи, вынесли тогда и тело Сталина из Мавзолея. Красную площадь заранее оцепили, выход из Мавзолея загородили фанерой. Перед захоронением с мундира вождя сняли Золотую Звезду Героя, а золотые пуговицы срезали и заменили на латунные…
Но как различались все эти развенчивающие действия в годы революции и теперь! Тогда разоблачение «святых мощей», взрывы церквей, снос памятников происходили открыто, явно, среди бела дня, на глазах у народа. Это и был карнавал в своих традиционных формах. Ему радовались, им гордились. Например, одна из карикатур 1930 года изображала толпу, наблюдающую за взрывом Симонова монастыря.
«Батюшки! Никак конец света!» — горестно восклицает старушка богомолка.
«Нет, бабушка! — весело возражает ей молодой парень. — Конец тьмы!»
В 1961 году все те же действия совершались незаметно, в отсутствие народа, под покровом ночи. Это тоже был карнавал, но карнавал ночной, как будто стесняющийся самого себя. Однако любой карнавал, даже такой, — это перемены, а откуда взялась жажда перемен в обществе 50-х годов? Можно сказать и так: сказка немыслима без превращений, в том числе бесследных исчезновений, обращения человека в предмет или животное. В карнавале оно совершается благодаря маске, гриму, костюму, новому имени…
На страницах журналов и газет 30-х годов мы найдем немало волшебных образов. Вот розовые очки, маскирующие опасность: граната сквозь них кажется букетом, а фашистская фуражка — обычной кепкой. Вот всевозможные оборотни: например, хамелеон, который на красном ковре краснеет, а на сером фоне — сереет. («Враг принимает окраску той среды, в которой он находится», — поясняет подпись.) Только схваченный красной великанской рукой, этот хамелеон выдает свой истинный цвет, густо покрываясь свастиками; из его лап вываливаются револьвер, нож и бомба… А вот волшебные ежовые рукавицы, усеянные острыми стальными шипами. Все эти «волшебные предметы» вовсе не безобидны — это не детская игра, а настоящая опасная магия. Здесь каждый может превратиться в карнавальное чудище — шакала, змею или собаку. «Проклятая помесь свиньи и лисицы… стая бешеных псов… люди-чемоданы с двойным дном» — такие фантастические образы рождались в этой борьбе.
Но к 50-м годам люди — по крайней мере в высших слоях общества — уже устали от подобных превращений. Полуночного стука в дверь приходилось опасаться, как колдовства, превращающего в свинью или собаку. В 1951 году, обращаясь к читателям газеты «Правда», британский политик Герберт Моррисон весьма метко указал на этот самый острый для тогдашнего советского общества вопрос. Он написал, что в Британии люди живут гораздо спокойнее: «Стука в дверь рано поутру не приходится бояться. Это не полиция. По всей вероятности, это стук или молочника, или почтальона. Хотелось бы мне знать, может ли каждый из вас открыто сказать, что он испытывает такое же чувство личной безопасности, какое испытывает любой британский гражданин».
Люди хотели пожить в обычном, не волшебном мире, где никого ни во что нельзя превратить. Именно ради того, чтобы покончить с превращениями, они готовы были снова крушить памятники и развенчивать богов и героев.
«Великий и любимый». «Верховный волшебник» Советской страны не мог не чувствовать этих настроений и понимал, что станет их неизбежной жертвой. Поэтому на рубеже 1952–1953 годов он приступил к очередным превращениям.
Дело врачей-убийц! На страницах печати вновь возникла огромная рука, хватающая за шиворот кремлевского врача — «убийцу в белом халате». С него слетают белая докторская шапочка и привязанная улыбчивая маска, под ней обнаруживаются зловещие черные очки, а из кармана сып-лютея американские доллары… Но ведь у врачей-убийц должны быть и вдохновители? Кто же они?
На пленуме ЦК в октябре 1952 года Сталин вдруг обрушился с обвинениями на своих старейших соратников — Вячеслава Молотова и Анастаса Микояна. Можно себе представить, как были потрясены слушатели этой речи, среди которых был и Леонид Брежнев. У них на глазах два божества — Микоян и Молотов — вдруг превратились в зловещих карнавальных чудищ. Потом им, правда, предоставили слово для ответа. Константин Симонов вспоминал: «Странное чувство, запомнившееся мне тогда: они выступали, а мне казалось, что это не люди, которых я довольно много раз и довольно близко от себя видел, а белые маски, надетые на эти лица, очень похожие на сами лица и в то же время какие-то совершенно непохожие, уже неживые. Не знаю, достаточно ли я точно выразился, но ощущение у меня было такое, и я его не преувеличиваю задним числом».
Леонид Ильич прямо не участвовал в этой борьбе, но могучая сила, как и в 1937 году, понесла его наверх. И теперь она подняла его уже на такую заоблачную высоту, что невольно кружилась голова. 6 октября 1952 года Брежнев выступал на съезде ВКП(б). Свою речь он, по обычаям того времени, закончил словами:
— Да здравствует наш вождь и учитель, великий и любимый товарищ Сталин!
