Несколько раз соискатель царского звания обессиленно опускал трубку на аппарат, как бы говоря своим жестом: нет, не могу, не справлюсь, увольте. И несколько раз его соратники ободряли и подталкивали его, сами при этом все сильнее укрепляясь в своем намерении именно этого человека, такого мягкого и слабого, такого послушного их воле, поставить во главе страны. Можно сказать, что, когда Леонид Ильич все же неохотно, через силу поднял трубку и начал разговор, возведение на престол состоялось. Хотя борьба еще не закончилась, на голове у него уже сверкала невидимая корона.
Во время разговора Хрущев, как обычно, ругался. «У вас что, в ж…е чешется?» Его ведь нет в столице всего пару дней. «И вы уже там обоср… вопросов решить не можете». Брежнев очень мягко, вежливо настаивал: «Все собрались… Без вас нельзя… Мы просим». «Я подумаю», — в конце концов уступил Хрущев. Он уже догадывался, в чем дело. Повесив трубку, премьер обратился к Микояну, который отдыхал вместе с ним: «Это они хотят обо мне поставить вопрос. Ну, если они все против меня, я бороться не буду».
«Я сказал: «Правильно», — вспоминал Микоян. — Потому что как бороться, если большинство против него? Силу применять? Арестовывать? Не то время, не та атмосфера, да и вообще такие методы уже не годились. Выхода не было».
Вечером Брежнев перезвонил. «Хорошо, прилечу я», — сказал премьер.
«Нас всех расстреляют». Примерно таким же было поведение Леонида Ильича и все время заговора. Перед отъездом в Пицунду Хрущев сказал своим соратникам:
— Что-то вы, друзья, против меня затеваете. Смотрите, в случае чего разбросаю, как щенят.
И обратился к А. Микояну:
— Постарайся выяснить, что это за мышиная возня… Я поеду отдыхать, а ты разберись.
Н. Егорычев вспоминал, что эта угроза повергла Брежнева в шоковое состояние. «Он стоял бледный, дрожал, взял меня за руку и увел куда-то в дальнюю комнату.
— Коля, Хрущеву все известно. Нас всех расстреляют. Совсем расквасился… слезы текут… Я говорю:
— Вы что? Что мы против партии делаем? Все в пределах Устава. Да и времена сейчас другие, не сталинские.
— Ты плохо знаешь Хрущева. Ты плохо его знаешь.
Еще чего-то говорил. Я его повел к раковине и говорю: — Умывайтесь.
Он умылся, немножко успокоился».
То же было и в июле. П. Шелест говорил: «Брежнев не только уговаривал меня поддержать его. Он лил слезы. Много было в его поведении артистичного».
К этим рассказам надо добавить, что слезы, как и смех, — оружие, обладающее немалой магической силой. Слезами человек признает свое бессилие, слабость, беспомощность перед лицом стихий, отдает себя им в руки. И неожиданно, вопреки всему, эти стихии приносят ему победу. Так часто бывает не только в сказках, но и в жизни. Возможно, именно слезы в 1957 году выручили Хрущева из почти безнадежного положения. Участник Пленума ЦК Г. Денисов с волнением рассказывал: «Товарищ Хрущев зарыдал и сказал, что над ним четвертый день идет судилище. Выпил три стакана воды. Он рыдал буквально». В октябре 1964 года Хрущев снова расплакался. Действие его слез было по-прежнему сильным. П. Шелест вспоминал: «У Никиты Сергеевича полились слезы… Просто градом… слезы… Тяжело было смотреть… Я до сих пор вижу лицо Хрущева в слезах. До сих пор. Умирать буду, а это лицо вспомню». Премьер и сам хорошо понимал, что слезы — сильное оружие. «Он попросил, — писал В. Семичастный, — чтобы его не заставляли выступать на Пленуме: “Могу расплакаться, все запутаю”». И на этот раз слезы не помогли ему сохранить «корону»…
Зато слезы Леонида Ильича, пролитые чуть раньше, оказали желаемое действие: заговорщики всполошились и стали действовать с лихорадочной быстротой. Все необходимое было сделано за считанные дни. Брежнев тем временем отправился с визитом в Берлин. Здесь он вовсе не проявлял подавленности, наоборот, смеялся, шутил, пел, ездил на охоту. Именно к этим дням относится и рассказ Галины Виїпневской об артистическом поведении Леонида Ильича во время застолья: «Весь вечер я сидела рядом с ним, и он, как любезный кавалер, всячески старался развлечь меня, да и вообще был, что называется, в ударе… Щеголял знанием стихов». Правда, в тот же вечер он обронил и такую фразу: «Что такое политики, сегодня мы есть, а завтра нас нет. Искусство же — вечно».
«Брежнев проявил трусость, — считал Шелепин, — уехал в ГДР». Соратникам по заговору пришлось подталкивать его к окончательному шагу: тянуть на Родину, как им казалось, силком. «Брежнев… никак не хотел возвращаться из ГДР, — вспоминал Егорычев. — Кончился официальный визит, а он все не возвращается. Не едет — и все тут. Отправился на охоту. Семичастному было поручено позвонить туда и сказать: «Если вы не приедете, то Пленум состоится без вас. Отсюда делайте вывод». И он срочно тогда прилетел».
