Спустя годы Лавиния не могла удержаться, чтобы не искать все, что писали о событии, теперь известном как 7/7. С заметок и статей о брате – посмертная слава которого, казалось, превысила прижизненную, – она скоро переходила на рассказы о судьбах обычных пассажиров метро или автобуса. Читала, что делалось для пострадавших и погибших, слушала их голоса. Однажды вместе с Джереми сходила на собрание тех, кто выжил или потерял близких. Неудачно. В какой-то момент один из участников начал рассказывать свою историю: он был прикован к инвалидному креслу, обе ноги ампутированы выше колена. Лавиния слышала в его голосе напряжение и сдержанность, видела тревогу во взгляде, которым он окидывал комнату. Он выжил, а братьям, женам и детям многих из собравшихся это не удалось. Здесь царил своего рода неписаный закон: выжившие не особенно пускались в подробности в присутствии близких погибших. Джереми крепко сжал ее руку. Он был неизменно нежен, но лишь с ней. И с церемонной почтительностью выражал уважение к памяти Хью.
Она пыталась описать ему, что чувствует: словно у дома, где она жила, выдернули несущую стену, и здание, казалось, должно было вот-вот рухнуть, но по какой-то причине оно оставалось стоять. И еще: Лавиния не выносила разговоров о религии, в любом контексте – даже с Джереми. На заре любви можно увлеченно и долго говорить практически на любую тему, глядя в лицо любимого человека. С таким же успехом Джереми мог быть микробиологом. Лавиния едва не упала в обморок, полгода спустя получив по почте открытку, аккуратно подписанную некогда знакомой рукой. Это был Лео: он выражал ей сочувствие и говорил, что думает о ней. Но обратного адреса не оставил. По марке можно было понять лишь то, что отправлена открытка откуда-то из западной части Лондона. А после этого ее старший брат снова исчез. Бедный глупый Расселл: медлительный, зацикленный на пожарных автомобилях, чужой с самого рождения, он так и не понял, что случилось с матерью. А Джереми слишком хорошо знал, что делать. Его-то не раздавила потеря: он был добрым, грустным и сочувствующим – таким же, каким видели его едва знакомые люди раз в неделю. Он не скорбел по Хью, которого никогда не знал, просто беспокоился за жену, не ощущая холодного ветра из зияющей во Вселенной дыры, проделанной по неведомой злой воле. Ей хотелось просить у него прощения.
Но чаще всего Лавиния не могла удержаться и беспрестанно воссоздавала последние минуты до случившегося. Вот Хью бежит за автобусом, вот он видит, что туда набивается слишком много людей. Кажется, что-то случилось в метро. Вечно в нем что-то случается. Должно быть, брат влез в набитый битком автобус одним из последних. Прямо перед ним на сломанном сиденье сидел человек с рюкзаком на коленях. Этот рюкзак подействовал бы на нервы любому пассажиру метро или наземного транспорта. Может, этот бедолага – турист? И лишь сейчас понял, что не стоило тащить сюда эту штуковину в утренние часы пик. Он сидел, потел и бубнил в телефон, крепко держа рюкзак, чтобы его содержимое не посыпалось на колени соседу. Хью поймал взгляд хорошенькой китаяночки с волнистыми от химической завивки волосами; она тут же опустила глаза, узнав его – человека из рекламы. Между тем сосед продолжал бубнить. Запыхавшись, но настойчиво. Хью было не видно, но он решил, что тот говорит по мобильному телефону, не иначе. Автобус свернул с Юстон-роуд на Тэвисток-сквер. Поездив в лондонском общественном транспорте в час пик, мигом научаешься вежливому и уважительному обхождению. Хью очень надеялся успеть на десятичасовую репетицию. И твердо сказал себе: времени у меня сколько угодно.
– И вот мы здесь, – сказала маленькая жена.
– Мы здесь, – подхватила большая.
Они были в своей комнате. Их сын выделил им хорошую комнату на первом этаже своего дома. Кровать большой жены стояла у стены, а маленькой – у окна. За ним росло манго. И тамаринд – окно выходило в сад. И другие деревья: пальма, финиковая пальма, еще один тамаринд – и еще одно манго, и птицы в ветвях. И на стене картина. А за деревьями и птицами сада – улица, район и город Дакка, но они, маленькая и большая жены, туда не ходили. Теперь это был их дом, и они в нем жили.
Картина изображала реку, поле, траву и небо. Синеву, зелень и солнце. Она висела на чистой белой стене. Сын и его жена так добры: не надо подниматься по ступенькам.
– И вот мы здесь, – сказала маленькая жена.
– Мы здесь, – подхватила большая жена.
– И вот мы здесь, да-да, здесь, – заключила маленькая жена.
Так они говорили перед рассветом. Снаружи, тихо, чтобы не перебудить спящих, работали слуги. Жены проснулись, их вымыли, они облачились в белые одежды и приготовились встретить дневной свет. Говорили тихо. Это была их тайна: утреннее пробуждение в ожидании голоса сына, там, в его комнате.
– Муж говорит, – сказала, опустив глаза, маленькая.
– Сестра!.. – шикнула на нее большая.
– Муж говорит: надеюсь, все, для всех…
Этот дом принадлежит их сыну.
