Дружелюбные полностью

– С негодованием отметаю слово «утопия»! Вечно циники говорят так о тех, кто предлагает действенное, пусть небанальное, да, но решение…

Он поднял глаза. И увидел сыновей: улыбаясь, они стояли в дверях. Шарифа это взбесило. Два взрослых человека, он и доктор Спинстер, говорят о серьезных вещах! О судьбах мира, можно сказать, – а эти два подростка стоят тут и снисходительно лыбятся, а сами, кроме своих дурацких игрушек, ничего и не знают.

– Идите-ка помогите матери! – велел Шариф. – Думаю, ужин скоро будет готов. В общем, видите ли, Хилари…

Много позднее хозяин помог гостю надеть плащ (оказалось, что мысль прихватить его была вовсе не так уж плоха – в какой-то момент пошел дождь). Хилари с Шарифом и не заметили, что весь ужин кричали друг на друга.

– Спасибо вам огромное! – сказал Спинстер. – Мне ужасно понравилось. Вы знакомы с доктором Имраном Ханом? Парнем, что занял мое место в амбулатории?

– Увы, нет, – ответил Шариф.

– Мне бы хотелось отблагодарить вас за гостеприимство. – Сосед с улыбкой обернулся к Назие. После пары часов поисков моральных, интеллектуальных и логических ошибок оппонента щеки его разрумянились, а глаза блестели. – Но обрекать вас на свою стряпню мне бы не хотелось. Так вот, я приглашаю вас пообедать в паб. Имрана тоже позовем – думаю, вы поладите.

– Хилари, с удовольствием приму приглашение, – с железной убежденностью заявил Шариф. – В пятницу я вполне могу уйти пораньше.

Как только за соседом закрылась дверь, Назия сказала:

– Я тебе говорила… Что я говорила?!

– Мне очень понравилось… – робко начал Шариф.

– Я не о том, – ответила Назия. – Я же тебя просила… ты мне обещал… Мальчики, идите-ка наверх!

– Мама с папой будут ссориться, – шепнул Раджа Омиту, когда они друг за другом поднимались по лестнице.

– Спорить, сын! Шариф, я просила, а ты обещал мне не затевать спор. Что я просила? Никаких споров. Он только-только похоронил жену! Не понимаю…

– Ему тоже очень понравилось, – возразил Шариф. – И, по мне, он высказал пару интересных соображений касательно лечения болезней. Хотя общее направление мысли у него, думаю, неверное.

– Ну, если уж мы об этом, то я тебе вот что скажу… – И Назия направилась обратно в гостиную.

Блоссом решила навестить старика отца. Они не виделись с прошлого Рождества, точнее, даже с позапрошлого: честно говоря, Блоссом опасалась, что в последний раз навещала его пару лет назад; хотя, конечно, они иногда беседовали по телефону. Его приглашали на свадьбу Лавинии, но Хилари сослался на свой возраст. Шутка ли, восемьдесят два года. Лучше уж он пришлет по-настоящему дельный подарок. Коим оказался чек на сто фунтов. На них Лавиния купила огромную кастрюлю и кухонный термометр и приготовила шестьдесят банок превосходного малинового варенья с добавлением эстрагона, который, как ни странно, придал лакричный привкус. Это варенье разослали после свадьбы всем гостям – с теплой припиской: «От Лавинии и Джереми». Интересно, подумала Блоссом: папе тоже прислали, с пояснением, на что пошел «дельный подарок»?

Умница Джош сдал в Оксфорде последние экзамены на степень бакалавра, а бедняжка Тамара смогла наскрести лишь на несчастный Эксетер – изучать английский. Приходилось вечно пояснять образованным людям: имеется в виду второсортный университет, а не элитный колледж в том же Оксфорде. Тем не менее ее убедили доучиться и получить поразительный выпускной балл – две целых одна десятая, прежде чем уехать в Брисбен, где она провела «год за границей», полагавшийся до учебы. Тамара скучала по этому австралийскому городу. Хотя она начала учиться на год раньше Джоша, заканчивали они одновременно: курс, или школа бакалавра, или как оно там у них, в Оксфорде, называется, длилось четыре года. Жаль, что Лео не знал: впрочем, не исключено, что именно об этом ему особенно не хотелось бы узнать. Тамара скоро уедет в Австралию, возможно насовсем, а Джош – на юридический факультет, чтобы стать солиситором. Почему бы перед этим не проведать старого дедушку?

– Мне глубоко насрать на старого дедушку… – протянула Тамара за завтраком. – Пусть Джош едет. Он такое любит.

– Надеюсь, когда ты станешь старая, грустная и одинокая, – сказала Тревор – ей было девять, и все соглашались, что она невыносима, – надеюсь, твои дети, племянники и племянницы не захотят тебя видеть.

– Заткнись, маленькая засранка! – огрызнулась старшая сестра. – Заметила, что бедного дедулю никто не обрекает на тебя? Что и понятно. В любом случае старость я намерена встретить в Австралии. Если повезет, еще до сорока меня слопает большая белая акула во время серфинга. А вот Джош пусть едет.

– И поеду, – сказал тот. – Я не прочь.

– Ну, значит, так… – подытожила Блоссом. Иногда ей не терпелось сбагрить дочерей с глаз долой.

В Шеффилд они приехали после четырех, и их ждали, но дверь никто не открыл.

– Какая жалость! – Блоссом извлекла из сумочки мобильный телефон. Вдруг отец спит? Из дома донесся звонок, но ответа не последовало. – Ума не приложу, зачем отдала папе свой ключ. Уже и не помню, почему он его просил.