– О том, что однажды он кого-то сбил и решил, что это маленькая рыжая девочка. Типа ему было лет шестнадцать.
– А-а, эту. Потом оказалось, что это не девочка с рыжими волосами, а лиса. – Треско с омерзением кивнул. Когда тебя пытают подобной историей, да еще и оказывается, что никакая девочка не погибла… Боль обиды за то, что он претерпел и как сильно разочаровался, была слишком свежа, чтобы говорить. – Слышал ее пару раз. А это правда – то, что заявляет твоя мать?
– Что именно? – спросил Треско.
– Что твой кузен Джош будет жить с вами, – сказал Хью. – Это правда?)
– Тебе нравится твой район? – в кухню вошел Хилари, держа в руке бутерброд с ветчиной. Потревоженная, Лавиния выпрямилась – она загружала старенькую посудомоечную машину. Отец положил бутерброд на буфет и двинулся к холодильнику в кладовой. По пути он взял из вазочки сливочную тянучку и сунул в рот. Половина десятого утра. Хилари вернулся из кладовой с пирогом со свининой в руке. – Фулхэм, кажется? А, нет, Парсонс-Грин, ты говорила. Я не припомню, хотя знаю, что там есть станция метро. Он очень изменился, Лондон. Я знал тот, в котором жил, – я поехал туда учиться на врача сразу после войны. Твой дедушка сказал, что мне бы не в Шеффилде учиться, – и, вероятно, был прав. В Лондон стекаются лучшие умы. Однако же это было ужасно: я про съемное жилье – помню, жил в Эрлс-корте. Или там, или в Ноттинг-Хилле, но Ноттинг-Хилл тогда считался бедным захудалым районом, а через какие-то несколько лет понаехали эмигранты, Бог простит их души, и там вообще стало невыносимо. Лондон тогда разбомбили дотла – груды мусора, и то там, то сям, точно зуб, торчит старый дом – жуть, словом. Отдаешь продуктовую карточку квартирной хозяйке, и она либо расстарается, либо облапошит. Моя оказалась из вторых. Я жил с другом, Аланом Притчардом. Он тоже прошел войну и ходил со мной в Университетский колледж, учился на врача. Ну, в одно прекрасное утро Алан и сказал нашей миссис Подлюке: «В этом варенье – переспелый кабачок!» На что она ответила: «Да, я знаю, потому что это кабачковое варенье, мистер Притчард, его варит моя сестра Долли, которая живет в деревне, она сама выращивает кабачки и присылает мне, зная, что у меня квартируют студенты, которые питаются по карточкам. Неужели вам не нравится, мистер Притчард?» – «Нет, миссис Подлюка». Естественно, он звал хозяйку иначе, по фамилии. Я ее уже запамятовал. Вместо этого он сказал: «Хочу, чтобы с этого дня нам с моим другом Хилари подавали на завтрак тосты с апельсиновым мармеладом». И извлек банку. Мы обалдели: в сорок шестом это было редкостью. Оказалось, это запасы его матери: она наварила его еще до войны, когда на всех хватало и севильских апельсинов, и сахара. Оттого-то я особенно люблю апельсиновый мармелад. – Хилари откусил кусок пирога и ушел обратно в кабинет.
– Ну… – начала Лавиния, и тут кто-то вошел в комнату. Она обернулась, чтобы посмотреть, не отец ли. Но это оказался Лео. – И давно с ним так?
– Как?
– Ну, он постоянно рассказывает о давно прошедших временах. Не прекращает.
– Да нет, – неопределенно пожал плечами Лео. – Видел, как он недавно беседовал с Блоссом – она потом говорила – что про то, как до войны проводили летние праздники.
– Не знаю… Кстати, Лео, то, что Блоссом говорит о Джоше…
Но тут из кабинета раздался торжествующий голос отца.
– Роуботтэм! – выкрикнул он, точно поименованная находилась тут же в доме. – Ее звали миссис Роуботтэм! Точно. Определенно ее звали именно так.
– С ним что, кто-то спорил? – удивился Лео.
– Да не сказала бы, – ответила Лавиния, но после крика послышалось какое-то бормотание. То ли Хилари что-то репетировал, то ли перечитывал, то ли просто рассказывал сам себе. Кажется, на ручке его кресла лежала баночка лимонного монпансье.
Инструкторы по вождению всегда любили эту дорогу. Тихая, широкая. Нервных подростков обучали ужасно пугающим трюкам вроде разворота в три приема и огибания углов задним ходом (с выездом на Брэдли-роуд), не боясь, что уличное движение помешает. Обитателям солидных викторианских особняков вдоль дороги было все равно. Минут через двадцать Школа вождения А1 будет позади. Хилари мыл машину на подъездной дорожке, не заметил, как напротив ворот остановился «остин-метро», и оглянулся, лишь когда из автомобиля вышла женщина с загорелым, почти выдубленным, лицом, блестящими голубыми глазами и негустыми, но блестящими и ухоженными рыжевато-блондинистыми волосами.
– Да я не к вам, – сказала женщина. – Я к вашему сыну. К Лео. – У нее был сильный, а может, нарочитый, шеффилдский выговор. – Я слышала, он вернулся.
– Да нет, не вернулся, – поправил Хилари. – Приехал на пару дней. Да он где-то здесь, думаю. Сходите и дайте ему… Стойте, я вас знаю! Вы та девушка, с которой он когда-то гулял.
