– А ведь его отец еще не закончил говорить! – не унималась она. – Да и внук… Его дед только что представлял нас и говорил, кто он. Очень мило с его стороны. А мальчишка взял и ушел, а ведь он даже не закончил!
– От отца, полагаю, набрался.
– Нет, решительно не понимаю! А доктор Спинстер ничего не делает. Не понимаю!
– Думаю, привык. – Шариф потер нос ладонью и высморкался – пока никто не слышит. – А он говорил и говорил, пока все не разошлись. Не понимаю их.
– Кого?
– Людей. В этой стране. Если мальчики когда-нибудь…
– Наши – никогда.
– Теперь я понимаю его. Доктора Спинстера. Это как роторный двигатель – когда его запускают и забывают отключить. Ни привода, ни трения – крутится и крутится. Его дети смотрят на него – и уходят. Он готов на все, лишь бы заставить их слушать. Как так можно в семье – не понимаю.
– Кто-то сказал им, что отца можно не слушать.
– Она бы этого не сделала. Никто не скажет такого детям. Не верю, что это она.
– Ты ее не знаешь.
Хелен и Лео приехали в тот же паб, что всегда. Кирпичное здание придорожной забегаловки, выстроенное в 1930-х на задворках города, примыкающее к крутому склону, внизу которого простирались болотистые пустоши. Спереди паб насчитывал два яруса, сзади – четыре; также имелась гостиная, которой не пользовались, и глубокий погреб, заполняющий зазор. Паб никогда особенно не процветал: его построили, чтобы привлечь торговцев, отправлявшихся в Манчестер или возвращавшихся оттуда, но выяснилось, что мало кто спешит ухватиться за последний шанс набраться перед дорогой – ближайший город километрах в семидесяти – или настолько устал по пути в Шеффилд, что не в состоянии проехать еще немного. Лео тронуло, что Хелен выбрала именно этот паб, не советуясь. «Герб Тайлеров» – потому, что они всегда выбирали именно его.
И Джек, владелец, был на месте. Лео поборолся с искушением зайти, делано неуклюже размахивая руками. Они выбрали этот паб потому, что в нем обслуживали даже пятнадцатилетних. Лишь некоторое время спустя подростки поняли, что здесь очень мало посетителей, и решили: лучше уж рискнуть и проследить, не наблюдает ли за пабом полисмен. В начале семидесятых важнее казалось притвориться взрослым. И не факт, что хозяина зовут Джек, – он просто смахивает на типичного Джека, и на лицензии на продажу спиртного, висевшей на двери, его имя начинается с «Дж». Сейчас, днем, паб был пуст.
– Андреа видела тебя, – сказала Хелен. Они сидели с пинтовой кружкой каждый. – Помнишь ее? Мы уже шесть лет вместе. Она беременна – собственно, она и встретила тебя, когда ехала на осмотр «шести месяцев».
– Как у вас так получилось? – спросил Лео. – Ну, забеременеть?
– Твою мать, Лео! – взвилась Хелен. – Не твое собачье дело. Просто немного свежей спермы – и готово.
– Ну да, но свежая сперма на дороге не валяется.
– Лео, задавай любые вопросы, но я не стану детально описывать весь процесс, можно?
– Поздравляю. У вас было время созреть. Когда Кэтрин родила Джоша, мне было двадцать два. Сейчас ему двенадцать.
– Ну, вам не потребовалось планировать и просчитывать, как нам, – сказала Хелен. – А вообще нам повезло: идем, глядим – стоит банка свежей спермы. Ну, мы и решили: почему нет? А с Кэтрин что?
– Мы разошлись много лет назад. Однажды утром просыпаешься, смотришь на другого и думаешь: я больше не знаю, зачем это все. Да, я очень честно подумал: ей нужен кто-то получше, чем я.
– И что, такой нашелся?
– Нет. Не нашелся. Говорит, женщине с ребенком трудно найти пару. Нечестно – женщинам нравится, когда мужчина один с ребенком. Напротив – срабатывает материнский инстинкт.
– Вот слушаю тебя и понимаю, отчего ни капельки не жалею, что перестала связываться с мужчинами вроде тебя, – заметила Хелен.
– Никогда не пойму, почему ты стала лесбиянкой, – вздохнул Лео. – Когда мы с тобой встречались, этого нипочем не сказать было.
– Мы с тобой никогда не
– Конечно.
Он заметил, что Хелен стоит у стойки – не по-мужски, но подняв голову и выставив локти. Она и в прошлый раз платила за пиво.
– Рад тебя видеть, – сказал он, когда она вернулась.
– И я тебя, – откликнулась она. – Тебе бы почаще приезжать в Шеффилд. Мы хотели попросить тебя быть крестным нашего ребенка, вот только не знаю, годится ли для этого человек, который бросил собственного сына.
– Я не бросал его.
– Ну-ну. Что это с твоим папой? А мама твоя где? Она-то могла заставить его замолчать.
– Она умирает, моя хорошая.
Лео ощутил странное чувство легкости: он мог оборвать разговор или сменить его направление. Он и прежде замечал эту легкость в том рвении, с каким спешил вывалить новости, будь то известие о бомбардировке, о смерти знаменитости или о каких-либо семейных происшествиях. Он ненавидел это свое всегдашнее желание очутиться в центре внимания как глашатай, принесший известие первым. Но сказать Хелен, что мать умирает, было необходимо.
