– Это было просто бессмысленно. Как если бы он решил, как ему освободиться. От Израиля. От евреев. От всего на свете.
– Освободиться? А почему бы и нет? Прекрасная мысль. Я и сам хотел бы чего-то подобного. Но он же в Африке – почему для такого дела он выбрал Африку? В мире полно мест более приятных, где можно освободиться.
– Сейчас, Амоц, не будем об этом. Он здесь, здесь снаружи. Давай поговорим обо всем на следующей неделе. И все-таки, расскажи мне о детях.
– Нофар вчера пришла домой с приятелем средних лет, чтобы зажечь свечу.
– Отлично.
– Но пробыла она дома совсем ничего.
– Это неважно. Главное, что она пришла.
– Согласен. Но есть и другие, более важные новости. Армия захватила Морана. Они схватили его и упекли в тюрьму.
– В настоящую тюрьму?
– На самом деле он под арестом в военном лагере. Проведет там неделю или две. Но он в Израиле, а не на Западном Берегу, во вспомогательном корпусе. Я не смог связаться с ним, потому что у него конфисковали мобильник, но он случайно смог связаться с Эфрат. А я после того, как проводил тебя, забрал ребятишек из подготовительной школы и дождался в ближайшем кафе прихода Яэль, которая вызвалась взять их к себе. Завтра будет пятница, и я вместе с ними со всеми зажгу свечи.
– Как хорошо, что ее мать всегда готова оказать помощь.
– С матерью все в порядке. Но дочь этой матери только и смотрит, как бы куда-нибудь смыться. То у нее курсы на севере, то семинар на юге. Я от нее просто рехнусь. Она сводит меня с ума…
– Если иначе нельзя – сходи. Но прошу тебя – при этом держи себя в руках. Никаких замечаний. Ты меня понял? В твои обязанности не входит учить ее жизни. Пусть об этом позаботится Моран.
– Но Моран сейчас в заключении. Ты только подумай – офицер армии обороны Израиля – за решеткой. Какой позор!
– Оставь его тоже. Не выговаривай ему. Уже много лет я чувствовала это…
– Что ты чувствовала?
– Что он боится резервистской службы.
– Боится? Моран? Откуда у тебя подобные мысли? Он никогда не был трусом, и уж конечно не стал им в армии. Он всегда хотел, чтобы они от него отвязались. И еще в одном он на тебя похож – он уверен, все вращается вокруг него.
– Значит, и я уверена, что весь мир вращается вокруг меня?
– Более или менее.
– И когда ты до этого додумался?
– Поговорим об этом позже. Не сейчас. Я говорю по телефону моей секретарши. Но где Ирми? Он пришел с тобой? Пользуясь случаем, я хотел бы сказать ему пару слов.
– Что именно?
– Чтобы он не спускал с тебя глаз.
– Только попробуй…
Ирмиягу ожидал на аллее вместе с Сиджиин Куанг, чья высокая аристократичная фигура рядом с неуклюжим белым человеком привлекала на рынке всеобщее внимание. Время от времени он заглядывал внутрь и бросал взгляд на свою родственницу, которая сидела, смеясь, в глубине переговорного пункта, весьма довольная собой, в окружении чернокожей компании молодых людей, буквально прилипших к экранам компьютеров, в то время как она, словно школьница, в изящной девической позе (которую он сам, кстати, находил очаровательной), скрестив ноги и поигрывая каемкой своего платья, открывавшего для обозрения ее изящные икры, без конца нажимала на кнопки переговорного устройства, расположенного напротив ее коротко остриженной головы.
Даже если телефонный звонок отсюда был дешевле по сравнению с другими такими же звонками из остальных переговорных точек в остальных, но менее удобных городских районах, разговор Даниэлы длился дольше, чем он ожидал, и оживленная болтовня супругов постепенно заставляла его терять терпение. Они расстались всего лишь два дня назад, и снова встретятся через три – и вот, пожалуйста – все не могут наговориться. Он вспомнил, как, даже совсем молоденькой девушкой, она вечно занимала родительский телефон, болтая и хихикая, но никогда не думая, во сколько это обойдется ей – или кому-нибудь другому. А ежедневные разговоры между ней и сестрой в годы, предшествующие болезни Эяль, длились иногда едва ли не более часа. И только смерть сына сделала эти звонки короче, ибо смерть обрушила и превратила в руины мир Шули. Она утратила интерес к историям о людях, ей незнакомых, равно как и о событиях, касающихся ее родных; даже ее сестра, Даниэла, самая близкая ей, стала интересовать ее все меньше и меньше.
А сейчас Даниэла помахала ему рукой, подзывая подойти и присоединиться к разговору. «Амоц хочет сказать тебе пару слов, если ты не против… но, может быть, мне лучше повесить трубку, чтобы Амоц сам мог позвонить нам из Израиля?» «Нет-нет, – бурно запротестовал Ирмиягу, – это совершенно невозможно. Владелица переговорного пункта решительно против того, чтобы звонок и плата за него совершались в другом месте. И она никогда не назовет нам номер своего телефона».
Он взял из рук Даниэлы трубку и без предварительных приветствий, всяких там «привет» или «как поживаешь», взял разговор с Израилем в свои руки.
– Ну, что? – сказал он. – Уже через два дня без жены ты у нас погибаешь?
Но Яари проигнорировал подколку и спросил с неподдельной теплотой: «Ирми,
