На самом краю исполосованного прослойками дождя неба она могла видеть серо-зеленые полосы Индийского океана с игрушечными рыбацкими лодками. Значит, пляж отсюда недалеко. Во время последнего ее путешествия Шули не раз брала ее с собой, и они подолгу бродили по пляжу в полном одиночестве, без мужей, открываясь друг перед другом с абсолютным доверием. Сестра безоговорочно поддерживала Ирмиягу в его желании перебраться в Танзанию. Поскольку Элинор сделала ее бабушкой двух внуков, говорила она, возможно рано или поздно ей захочется поселиться к ним поближе, но в настоящее время ей было бы очень удобно жить в окружении иностранцев, которое смягчает боль от потери сына – солдата, павшего от огня его же товарищей. Со временем Даниэла утвердилась в подозрении, что некогда казалось ей невероятным: за тихим смирением, благородной печалью таилось странное и труднообъяснимое чувство по отношению к сыну вместе со страхом выставить это чувство напоказ, а потому ей понравилось временное проживание в этой забытой богом стране, о которой ничего было не известно никому из родных и друзей. Даже прогуливаясь по океанскому пляжу с человеком, который был ей ближе всех на свете, Шули предпочитала не открываться до конца, снова и снова возвращаясь в разговоре в давно забытые времена их общего детства и воскрешая память о родителях.
Позднее, во время звонков из Израиля, Даниэла следила за тем, чтобы не слишком долго рассказывать о собственных детях и внуках, ограничиваясь попыткой поддержать в сестре хоть какой-то, пусть небольшой, интерес к членам семьи и общим друзьям, и самый минимальный – к политическим новостям ее родной страны. И это было то немногое, что потом, во время последнего своего визита, она успела сделать – пробудить в Шули столь свойственную ей всегда любовь к жизни.
И снова гостья обратила внимательный взор на пляж и снова спросила себя – что чувствовала Шули в тот трагический день на этом рынке, и не собиралась ли она прогуляться по хрустящему песку к пристани, полной рыбаков.
Она почувствовала чье-то прикосновение и в панике обернулась. То не был какой-нибудь абориген, всего лишь ее зять с двумя сумками в руках; одна из сумок была битком набита купюрами, в другой гремели монеты. Его сопровождал банковский клерк, молодой приветливый африканец в рубашке с короткими рукавами и при галстуке, который хорошо знал ее сестру и даже дважды сидел с нею рядом за ужином в те дни, когда Ирми был связан отношениями более значительными, чем просто транзакции, касающиеся счетов какой-то исследовательской экспедиции.
– Да, – сказал банковский служащий. – Ирми успел рассказать ему о ее визите в Танзанию, который представлялся ему делом не только важным, но и в высшей степени достойным, поскольку никто не должен забывать мертвых, особенно тех, чьи души были отняты у них в местах отдаленных и только таким путем, через родных, могут найти обратный путь к дому.
– Как? Вы что, тоже язычник? – с несвойственной ей дерзостью воскликнула Даниэла, удивленная услышанным сверх всякой меры.
– Хотел бы я быть им, – ответил ей молодой чернокожий человек в рубашке с галстуком, вежливо улыбаясь. – Хотел бы… но для меня это уже слишком поздно. Я – мусульманин, и таким я был рожден, а потому для меня возврат к язычеству закрыт – иначе все правила работы моего банка должны быть изменены.
И он, слегка поклонившись ей, отправился будить задремавшего соотечественника, чтобы пригласить его в кабинет.
– Есть ли у тебя еще какие-нибудь поручения? – нетерпеливо спросила она зятя, – или ты, наконец, можешь показать мне то место, где все началось?
– Я помогу тебе увидеть все, что ты захочешь, – негромко ответил Ирми. – И сейчас мы находимся уже на верном пути.
Яари не требовал слов любви – ни настоящей, ни показной – от своей жены. Ему достаточно было просто услышать ее голос и перекинуться несколькими фразами с Ирми. Проявленный в последнюю минуту разговора и несвойственный ей интерес к течению дел в Башне Пинскера согрел его сердце. И вряд ли это было свидетельством рассеянной легкомысленности – тот факт, что находясь так далеко от него, она вспомнила одолевшие мужа заботы последних дней, был не случайным. Она всегда знала, что может удивить неожиданным интересом к деловым проблемам офиса, проявленным ею вот так, экспромтом. А поскольку технические подробности оставались для нее тайной за семью печатями, недоступной пониманию, она приобрела привычку раскрывать неочевидную чувствительность сотрудников и клиентов с целью поддержать мужа в процессе его размышлений и даже отваживалась давать ему какие-то советы. Когда он несколько легкомысленно рассказывал ей о жалобах владельцев квартир небоскреба на улице Пинскер, она – неожиданно для себя – заинтересовалась этим и пожелала узнать как можно больше о проблемах с завывающими ветрами, врывающимися внутрь лифтов, которые в свое время проектировал ее муж. Но до сих пор ей ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с настоящей бурей.
