Даниэла все никак не хотела отпускать врача. Его английский был несколько скуден, однако его хватало для более или менее важных подробностей, и она, словно губка, впитывала в себя мельчайшие детали последних часов и минут из жизни покойной сестры, включающие даже получение урны с прахом, которую затем ее муж, Ирми, привез и захоронил в Израиле. После того как доктор поклялся израильской гостье, что молодой чернокожий, уже идущий на поправку, будет вскоре выписан, она поняла, что готова покинуть это место, где пустота, так терзавшая ее, заполнилась. Всего лишь болью, с которой отныне ей придется жить. Когда они покинули изолятор, торопясь не опоздать на железнодорожную станцию к поезду, она почувствовала, что если на этом визит ее заканчивался, то истинная его цель – испытать, наконец, облегчение – была достигнута, ибо теперь она знала, где и как ее сестра умерла. И если бы ей в этот момент внезапно предложили немедленно вылететь домой из Дар-эс-Салама, так, что она смогла бы вместе с внукам в пятницу возжечь свечи, и спеть в честь хануки, и съесть с ними вместе пончики с вареньем внутри, она, не колеблясь, оставила бы зятя прямо на этом месте. Ему следовало идти своим путем – под этим летним дождем, с тремя носильщиками и претерпевшей горе медсестрой, вдоль по улице, которая тщетно пыталась скрыть свою принадлежность мусульманскому миру, выдававшему себя минаретами и стихотворными строками из Корана, заполнивших кудрявыми буквами стены домов.
Но покинуть эту землю раньше назначенного срока было невозможно, не в последнюю очередь из-за того, что это было бы воспринято как открытое оскорбление, а потому ей не оставалось ничего иного, как проявлять терпение по отношению к хозяину, которому, что ни говори, она сама навязалась. До самого конца, до последнего часа пребывания здесь, понимала она, ей не удастся больше узнать о своей сестре ничего такого, что она не знала бы раньше. Она видела, что зять абсолютно не расположен делиться воспоминаниями. А потому до самого отбытия ей оставалось по доброй воле проявлять терпеливую и теплую сдержанность.
Тем временем трое грузчиков наддали ходу, так что Ирмиягу вынужден был буквально ринуться за ними, не забывая оборачиваться, чтобы убедиться: родственница кое-как поспевает следом за Сиджиин Куанг, составлявшей арьергард этой флотилии, возвышаясь над всеми, словно мачта последнего корабля, замыкавшего конвой.
Образ кровати и окна в изоляторе далекой иноземной страны все время стоял перед взором Даниэлы, переполняя ее жалостью и сочувствием к лысому мужчине, несколько десятков лет бывшему неотъемлемой частью ее собственной жизни, к ее зятю, чьи огромные, вынужденные обстоятельствами, даже не шаги, а прыжки делали его похожим на обритую налысо обезьяну.
Поезд еще не покинул станцию, словно ожидая именно их. Он был до самой крыши забит пассажирами, пялившимися на них из каждого окна, только что не вываливаясь наружу и напоминая фантастические гроздья; казалось, там никто не в силах будет найти ни единого свободного места. Но глава местного отделения ЮНЕСКО, провожавший какую-то делегацию и сам регулярно пользовавшийся услугами этой железнодорожной компании, забронировал для них отдельное купе. И они расплатились с грузчиками не только за их услуги, но также за все товары, заполнившие корзины. А поскольку посещение клиники заняло то время, которое обычно отводилось на обед в приличном ресторане, Сиджиин Куанг принесла еду, специально для обратной дороги. К величайшему огорчению Даниэлы в этом заказе не оказалось ничего «сладенького» на десерт. По счастью, израильская гостья, выглянув в окно, увидела передвижную кондитерскую лавку, полную сластей и нерешительно обращаясь к зятю, спросила, нельзя ли к уже купленному обеду прибавить чуть-чуть… К ее удивлению, он разрешил ей выйти одной к киоску, не беспокоясь за нее, как если бы совершенно был уверен, что поезд без нее с места не тронется, и совершенно исключена возможность замешкаться, задержаться и опоздать, а уж тем более остаться одной на перроне.
Однако он внимательно следил из окна за каждым ее движением и видел средних лет женщину, которая, не взирая на возраст, сохранила стойкость фигуры и красоту ног, как и ее сестра, пусть даже любовь к сластям и выпечке добавила к ее объемам несколько лишних сантиметров. Сейчас она стояла, с наслаждением выбирая одно лакомство за другим, подобно молоденькой девушке в школьной форме с ранцем за плечами, задержавшейся у прилавка кондитерской неподалеку от родительского дома.
И когда она, полная восторга, возвратилась в купе и уселась среди спутников с упаковками и пакетами, битком набитыми ирисками и разнообразными изделиями из шоколада, импортировавшимися из стран азиатского континента, омываемых и отделенных океаном, Ирми напомнил ей о том киоске времен ее юности, в котором она могла набирать себе каких угодно и в любом количестве лакомств, не платя за них ничего.
– Не стоит преувеличивать, Ирми. Все это записывалось и оплачивалось позднее.
