Я был очень благодарен Ольхе за то, что она помогла расспросить Сашку. На словах, наверное, он бы эту историю дня три пересказывал. Не потому, что был глупым или заторможенным. Просто оттенки и нюансы, что легко «запускались по лучу картинками», можно было понять совершенно по-разному, услышав их произнесёнными вслух. А объёмы передаваемой Речью информации были очень велики для дорожной беседы, пусть и растянувшейся на несколько часов. Но самое главное — мне не надо было отвечать Сашке, занятому беседой с Ольхой, на так остро мучивший его вопрос. Простят ли его жена и сын. Зная Алиску, были все шансы. Но чужая душа — потёмки, а давать кому-то обещание за другого человека, чтобы потом выйти крайним перед ними двумя, я не любил никогда.
А ещё Доброе дерево из земель народа Коми рассказала про тот неожиданный укольчик от старого пирата, что так удивил и восхитил её, а меня, что греха таить, едва не добил с перепугу. Когда практически сказочный, былинный персонаж вбивает тебе в грудь с размаху иглу чуть ли не с ладонь длиной, от которой внутри растекается холод — это так себе ощущеньице, откровенно говоря.
Как объяснила Ольха, это были стволовые клетки. На моё хлопанье губами, как у карпа на берегу, и звенящую тишину в мозгах, пояснила, что это не совсем то, а точнее — совсем не то, что открыл наш, человеческий, учёный Александр Александрович Максимов, профессор Императорской военно-медицинской академии ещё аж в 1909 году. То, что ввёл мне Болтун, было не то вытяжкой-экстрактом, не то концентратом смолы или сока Перводрева. И его содержимое могло не только вырастать в нужные здоровые человеческие клетки. Там что-то было связано с Ярью и Могутой, причём не на клеточном, на чуть ли не на субатомном уровне. Концентрация невозможного и непознанного росла и ширилась. Или, словами деда Сергия, «бредятина-то так и пёрла!». Слышать Речь Ольхи, предвечного Древа из глухих таёжных дебрей, о стволовых клетках, потом об истории их открытия чёрт знает кем и когда, а потом про какие-то странные, очарованные и красивые кварки, лептоны и нейтрино оказалось совершенно точно выше моих сил. Ося был сто раз прав, когда пояснял мне подобные вещи с поправкой на интеллект уровня «сиди, я сам открою!». Видимо, почуяв, что я в очередной раз опасно приблизился к обмороку, Доброе дерево перестало увлечённо рассказывать о том, над чем последние лет сто в щепки, брызги и пар ломали копья и головы физики-ядерщики. Запоздало догадавшись, что у нас, человечков, нет единого дендранета, к которому мы постоянно запитаны и чьи мощности можем привлекать при необходимости. Извинилась даже. Я только кивнул в ответ, хотя болтаясь на носилках во мчавшемся сквозь леса реанимобиле этого, наверное, даже острый глаз Болтуна не заметил — там всё вокруг кивало и тряслось.
Вагон замер у платформы из грубо обработанных серо-чёрных плит. Колонн, высоких потолков, ажурных люстр, лепнины и прочей благодати, чем славился столичный метрополитен, тут, понятно, не было даже рядом. А вот знакомая мне подсветка стен, будто спрятанная в толще камня, давала понять, что мы приехали на станцию назначения. И зал с Белым, и плавучий ресторан-манеж-арена где-то неподалёку. Ну, относительно неподалёку. На полчаса лёту скорым поездом ближе. Чем полчаса назад.
Сашка вскочил первым и предсказуемо едва не упал, когда вагон дрогнул, окончательно остановившись. Никола посмотрел на молодого неодобрительно, как старожил-москвич на лимиту, что двумя руками хватается за поручни, а потом широко шагает, а то и прыгает на эскалаторы. Как на дикаря, в общем. Мы с ним поднялись лишь после полной остановки поезда, как, наверное, и требовала того техника безопасности на подвижном составе, или как оно там правильно называется.
Проследив, диковато отшатнувшись, как расходятся двери с непременной надписью «Не прислоняться», Сашка выпрыгнул на перрон. Я шагнул следом. И тут же обернулся, чувствуя, что Мастер выходить не спешил. Болтун стоял в дверях, расставив ноги, как, наверное, привык давным-давно на палубах своих кораблей. И протягивал мне руку. Я пожал жёсткую, каменной твёрдости ладонь. Пират легко кивнул на Сашку, что таращился на тёмные сосульки сталактитов, как турист. Будто бы попросив приглядеть за молодым. Я согласно кивнул. Стоило нам разжать руки, как синие двери шипением сошлись, отгородив Николу от меня. Видимо, дальше ему ходу не было. Поезд тронулся и укатил старого пирата во тьму тоннеля.
— Под ноги смотри и ничего не трогай. Вообще ничего, — сказал я вслух, удивившись, как усилило эхо глухой и негромкий, вроде бы, голос. Хотя — чего удивляться? Пещера, своды, акустика.
Инок аж подпрыгнул от неожиданности. После долгой тишины мой голос был первым, что он услышал. До этого была ругань и звон битых стёкол на лесной перегороженной дороге под Устюгом. Давно. С тех пор вслух никто ничего не говорил.
— Бывал тут? — это явно было сказано только для того, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы проверить, не разучился ли. И чтобы было не так страшно.
