— Тут — ни разу. Но, думаю, у здешнего подгорного владыки примерно везде все системы безопасности одинаково работают, — предположил я. И на всякий случай отправил ему картинку пчелиной матери, или чего это было такое. Инок икнул, и его как приморозило к камню пола.
— Это же роющие осы, только бескрылые! Никогда не думала, что ещё сохранились где-то. Им миллионы лет! — оживилась было Ольха. Но, почувствовав, что сейчас не самое лучшее время для обзорной лекции про эволюцию перепончатокрылых, тему развивать не стала.
Я шёл первым. Спиной ощущая, что Серафиму на воздухе было гораздо приятнее. И на земле. И даже под водой. Потому что там хоть понятно было, чего ждать. Я, в отличие от него, не ждал ничего вообще. Просто чуял, что идти надо вот к той стене, а в ней нажать на рычаг. Не иначе, те самые кварки с бозонами внутри подкваркивали. То есть подсказывали.
Мы миновали две привычных мне и окончательно растревоживших Сашку шлюзовых камеры. И вдруг неожиданно едва не вывалились прямо в тот самый зал, где в центре высилось невероятное чешуйчатое Перводрево. Один из двух самых главных и самых настоящих драконов. Белый.
Я подумал, что в жизни никогда и ничего так не ждал, как этого возвращения. Этой встречи. Этих глаз, что сошлись на мне. Таких разных, но с такими похожими чувствами, полыхавшими в них.
Сергий и Степан, стоявшие ближе всех, хоть и на расстоянии метров десяти, видимо, во избежание возможных неожиданностей и прочих нештатностей, сканировали меня. И на лицах каждого из них к тревоге и недоверию добавлялось с каждой секундой всё больше облегчения и радости. По бокам и чуть позади них стояли девчата. У Алисы на руках — сын. На её сфере красное было только со стороны Павлика. Остальное — сплошная синь морской пучины, опаска и страх. Зато аура племянника поражала, напоминая цветок георгина: густо-алые лепестки со слепяще-белой каймой по краям каждого. Смотрелось потрясающе, я аж остановился в дверях. Не знаю, что это означало и как было сделано, но мне аж такую же захотелось. От увиденного прямо тянуло силой и мощью неожиданно концентрированной Яри.
Сфера Энджи была пурпурно-красной, отливая всеми оттенками, от ярко-алого до глубокого бордо. С полосами и стрелами синего. Которые истаивали на глазах. И что-то ещё насторожило меня в ней, но сфокусироваться и додумать мысль не дала Речь Перводрева:
— Мы рады тебе, Аспид! С возвращением!
И все сферы моих родных и друзей озарились, как окна, что увидели свет восходившего Солнца. Это выглядело величественно и непередаваемо красиво. Я даже смутился немного. И, пытаясь зачем-то скрыть это, обернулся назад, смаргивая неожиданные выступившие слёзы, буркнул в темноту:
— Проходи, чего столпился. Добрались. Теперь уж точно.
И прошёл вперёд на пару шагов, освобождая проход. Откуда вышел, спотыкаясь, совершенно потерянный Сашка.
— Папка! — крик Павлика и яркая вспышка багрово-белого оглушили и ослепили. А сам он, извиваясь, как змея, сполз сквозь руки остолбеневшей Алисы на пол и побежал к нам. Да, неловко, не очень уверенно. Но значительно лучше, чем ещё несколько дней назад.
Тишина стояла полнейшая, перебиваемая лишь стуком крови в ушах. По крайней мере, в моих. Карапуз добежал до нас, дав за это время каждому ощутить пронзительно-искреннюю важность момента, ситуации, того, что происходило здесь и сейчас, в невозможной пещере вокруг Древа, которого тоже быть не могло.
Сашка обошёл меня, двигаясь так, будто шёл на протезах. Очень старых, выструганных из дерева. И упал на колени, разведя руки. Куда и прилетел юный сокол. Обхватив отца ручками. И зарыдав.
В потолок смотрели, чтобы не дать выкатиться слезам, кажется, даже Ося с Белым.
Тонкие пальчики пробежали по изуродованной щеке. Большие руки обняли маленькое тельце, подхватив. Две пары серых глаз замерли, как припаянные друг к другу.
— Папка! Ты пришёл! А я всегда знал, что ты придёшь!
Я коснулся плеча Сашки. Он не почувствовал. Его сфера, где снова сражались любовь и страх, переплеталась с аурой Павлика, будто напитываясь алым и искристо-белым. Теряя синие оттенки. Возвращаясь в норму. Тряхнув головой, он подхватил сына на сгиб левой руки, где тот замер торжественно, гордо и радостно, как на советских плакатах. Или иконах. И мы пошли дальше.
Не дойдя нескольких шагов до сестры, молодой Мастер, инок и слесарь снова опустился на колени. И спросил, не сводя глаз с дрожавшей бледной Алисы:
— Ты простишь меня?
Она вздрогнула, как от удара, и судорожно кивнула. А потом ещё раз. А потом неловко шагнула к нему.
— Ну, довольно кувыркаться! Кинулся раз, кинулся два — хватит! — с интонацией Жоржа Милославского, только старого и неожиданно смущённого, буркнул Раж. И обратился уже ко мне, шедшему чуть позади отца и сына:
— Ты где его нашёл, нервного такого?
— Это не я его, это он — меня. Давай, деда, я гостей рассажу по местам, что хозяин укажет, да и расскажу всё ладом? — предложил я, глядя уже на чешуйчатый ствол.
Сергий только руками развёл, попутно, случайно как бы, отодвигая с моей дороги епископа.
