Армия, ждавшая Оливера Кромвеля и желавшая остановить его, представляла собой странное сборище. Для начала, далеко не все солдаты были протестантами. Да, верховное командование было возложено на протестанта лорда Ормонда, который теперь вернулся на остров ради сына убитого короля. Но в войске, приведенном им сегодня в Ратмайнс, были не только протестанты, но и католики из старых англичан. А еще в королевскую коалицию входили протестантские силы из Манстера, приведенные лордом Инчиквином. В Восточном Ульстере к коалиции присоединилась армия ульстерских шотландцев, которые, будучи пресвитерианцами, объявили себя врагами религиозной независимости армии Кромвеля. Только главные военные силы местных ирландцев не стали присоединяться, потому что Оуэн Роэ О’Нейл продолжал оставаться в изоляции, в Западном Ульстере. Но в целом лорд Ормонд собрал четырнадцать тысяч человек.
И это объединение было устрашающим. Они уже загнали Оуэна Роэ О’Нейла в Ульстер. Парламентский гарнизон в Дублине был снова приперт к стенке. А лорд Инчиквин удивил всех, двинувшись с юга и захватив укрепленный порт Дроэда, ворота в Ульстер, а потом и почти все ульстерские крепости, кроме Дерри. И совсем недавно эскадра кораблей роялистов подошла к южному берегу Ирландии, где они надеялись вместе с местными каперами потрепать флот Кромвеля.
Лорд Ормонд отлично выбрал позицию. Если бы Кромвель высадился на юге, Ормонд преградил бы ему дорогу к Дублину. Если бы флот Кромвеля зашел в Дублинский залив, его корабли оказались бы в пределах дальности стрельбы артиллерии Ормонда, расположенной на берегу.
Однако Бриан О’Бирн, оглядывая лагерь на склонах под ним, задавал себе один вопрос: зачем он здесь?
Он и сам толком не знал. Его жена и сын были в это время с ее родными в относительной безопасности в Ульстере. А сам он еще несколько дней назад находился в Ратконане и теперь хотел вернуться туда, спрятаться и постараться избежать неприятностей. Ничего хорошего не было в этой войне: он досыта насмотрелся на нее. И если уж ему необходимо сражаться, он бы, скорее, встал рядом с Оуэном Роэ О’Нейлом. Но у него было слишком много обязательств перед конфедератами и перед родней его жены. Он должен сражаться вместе с ними, хотя его сердце было не здесь.
И не только О’Бирн испытывал неохоту драться. Самое главное сопротивление приходу Кромвеля в Ирландию исходило совсем с другой стороны: от его собственных войск.
Конечно, отчасти тут поработали левеллеры. Но главное было в другом. Вся масса его железной идеальной армии отказывалась воевать в Ирландии. Кромвель угрожал, Кромвель умолял и льстил, но набожные английские солдаты не слушали его. Отказывались они по нескольким причинам. Одни хотели получить свои деньги, другие желали политических реформ в самой Англии. Но главный аргумент, который повторяли воины всех рангов, был воистину удивителен.
— Вера человека — его личное дело, — говорили они. — С какой стати мы должны заставлять ирландцев быть протестантами?
Никто и никогда прежде не слышал ничего подобного. Правители, исходя то ли из личного цинизма, то ли из политической необходимости, могли иногда терпеть другие религии в своих владениях, хотя, конечно, любой католический король прекрасно знал, что его подданные-протестанты угодят в адское пламя, а в протестантских общинах отлично понимали, что именно это произойдет с католиками. Но никакой политический орган с тех самых дней, когда Римская империя сделала христианство государственной религией, даже и предположить не мог, что вера человека может быть абсолютно личным его делом, что она никого не касается, кроме его самого. Эта идея ошеломляла и своей новизной, и ослепляющей простотой. И даже в армии Кромвеля, который готов был допустить, что протестанты могут быть разными, мысль о том, что к великому злу католицизма можно относиться так, словно это просто какая-то вполне благочестивая секта, и что на великий раскол между католиками и протестантами можно не обращать внимания, была настоящей анафемой.
И хотя Кромвель и его командиры быстро разделались с мятежом левеллеров, Кромвель все же был вынужден позволить множеству английских солдат отправиться по домам, потому что они просто не понимали, зачем заставлять ирландцев превращаться в протестантов.
И вот О’Бирн грустно смотрел на лагерь внизу, размышлял о крови, пролитой за время его собственной недолгой жизни ради религии, и качал головой, позволяя себе предполагать, что, может быть, те английские мятежники-еретики как раз и говорили вполне справедливые вещи.
Молодой солдат, которого он отправил для выяснения личностей вновь прибывших, вернулся.
— К нам на помощь идет отряд из Фингала, это их авангард. Все — католики. Я слышал, один из них — из Дублина, некий Смит.
— Смит? — Лицо О’Бирна расплылось в улыбке. — Ты сказал — Смит? — (Печаль мгновенно развеялась.) — Это же молодой Муириш! — радостно воскликнул он и погнал коня вниз по склону.
И конечно, О’Бирн был весьма удивлен, когда, доскакав до лагеря, столкнулся лицом к лицу вовсе не с Морисом, а с его отцом.
