Издалека окликают молодых офицеров лавочники, расхваливая свой товар. Но Йывану ничего не нравилось — все казалось каким-то пыльным, залежавшимся. Йыван надеялся увидеть кого-нибудь из родной деревни. В воскресный день могли сюда приехать по санному пути односельчане, Йыван весь базар прочесал вдоль и поперек. Сколько ни смотрел, никого не встретил. А ведь добираться до Нурвела нелегко, тем более что зима пришла вьюжная, снежная.
Друзья выбрались из базарной толчеи, идут по улице, переговариваются, шутят, а прохожие оглядывают с любопытством веселых парней в военной форме: ай да красавцы! Ай да молодцы!
Совсем недалеко от школы Йыван заметил идущего навстречу офицера. Вот судьба-злодейка! Опять Новикова послала, а видеть его Йывану совсем не хочется. Отдали честь. Новиков любезно улыбнулся, остановил Йывана вопросом:
— Скажите, пожалуйста, не Ваштаров ли Вы?
— Так точно, Ваше благородие.
Новиков даже просиял, словно увидел любимого друга. Пошли расспросы: чем занимался, где побывал, куда служить направлен. Однокашники молча слушали вопросы Новикова и ответы Йывана.
— Скоро и меня отправят на фронт, я слышал, там положение тяжелое, — вырвалось у Новикова, когда Йыван рассказал ему о том, что даже по Восточной Пруссии гарцевать пришлось.
— Ничего не поделаешь, такова судьба, — сказал Йыван. — И мне снова не миновать порох нюхать.
— Вам-то привычно... — многозначительно протянул офицер. — Вы люди бывалые.
— И бывалому человеку на войне нелегко, — вмешался в разговор друг Йывана.
— Война есть война, — добавил другой — Не к теще на блины попадешь. Пуля не разбирает, кто бывалый, а кто новичок. Нет слов, тот, кто сражался — человек более опытный. И законы войны ему уже знакомы. Но пуля — дура. Никаких законов не признает.
Ох, как Новикову захотелось порасспросить своих неожиданных собеседников! Набивался в гости, и вечером пришел в казарму. Долго беседовали теперь как равные. Новиков вспомнил старое время и в разговоре нечаянно проговорился, что ему было приказано особо наблюдать за Ваштаровым — ведь Йыван был замешан в деле дровосеков — принудили-таки богатого купца заплатить им сполна за работу. Йыван только грустно улыбнулся. Он знал об этом еще тогда — его и в армию-то отправили за это. Засидевшись допоздна, Новиков ушел только после вечернего отбоя.
Йывану Новиков был неприятен. Вот человек, как с гуся вода — будто и не было между ними вражды, ненависти, унижения. Зато Йыван ничего не забыл, все помнит...
Трем офицерам, что вместе с Йываном были направлены в Пермь, тоже хотелось побывать дома, повидаться с родными и близкими. Если им не воспользоваться этими днями отпуска, другой случай может не представиться. Все четверо решили разъехаться по родным местам. Обговорили, когда встретиться, обусловили точно час — не только день. Решили, что если немного запоздают — авось обойдется.
Сказано — сделано. Йыван решил идти в Нурвел пешком, да и другой возможности добраться не было — земляков он так и не встретил. Погода выдалась не очень морозная, хоть и декабрь на дворе. Надеялся: попадется кто-нибудь на санях — не объедет. Так и вышло — на полпути догнал его крестьянин, с прибаутками доставил в Царевококшайск. Добрых людей немало на дороге. На вторые сутки, к ночи, молодой офицер оказался в Нурвеле.
Йыван увидел свой дом и задохнулся от счастья. Каким сказочным показался он в эту зимнюю ночь: крыша в снегу, деревья окутаны инеем, и дорожка к дому расчищена, Йыван открыл ворота, вошел в знакомый до боли двор, поднялся на крыльцо, робко постучал.
— Кто там? — услышал он старческий женский голос.
— Это я, Йыван.
— Как это Йыван?
Тетушка Овыча не ждала сына. Долго гремела задвижка, от волнения старая женщина никак не могла с ней справиться.
— Мама, это я, твой сын Йыван!
Наконец дверь распахнулась. Растерянная старушка замерла на миг, но, поняв, что перед ней действительно ее родной сын, крикнула:
— Ой, сыночек, родимый, заходи!.. Йыван мой приехал! Йыван!
Она крепко обняла сына и долго не могла оторваться. Изба словно ходуном заходила. И Оксий прямо с постели подбежала к столу, зажгла керосиновую лампу. Через минуту темная изба осветилась. Теперь можно было разглядеть все.
Окси бросилась к брату, заголосила, затормошила его, расцеловала. Нельзя было понять — плачут женщины или смеются. У Йывана слезы покатились по щекам. Все пытается что-то сказать, однако слов найти не может.
Мать и сестра не знали, как выразить свою радость. Еще бы — живой, невредимый Йыван появился дома. Женщины верили и не верили, что перед ними он — в офицерских погонах, возмужавший, будто и ростом повыше стал, хотя и так его ростом бог не обидел. Йывана ощупывают, гладят, ласково похлопывают по плечам с погонами. Красавец, ах, красавец! Богатырь, да и только! Он тоже по очереди обнимает, целует то сестру, то мать.
— Ой, старая! — словно очнулась тетушка Эвыча. — Так и будет мой сынок голодный...
Йыван жадно всматривался в постаревшее лицо матери, замечал вновь появившиеся морщины, ушедшие вглубь глаза.
