— Слышишь, Федор, я правду говорю, — Каврий повернулся к народу, посмотрел. Убедившись, что его все слушают внимательно, снова продолжил: — Вновь я вынужден повторить, что выход зерна средний.
С места спросил его Федор:
— Что ты хочешь этим сказать?
Каврий прищурился.
— Ты, братец мой, меня не перебивай. Чай, я старше тебя намного. Когда ты держишь слово, не мешаю. Может, я дельное хочу сказать, да вот ты меня с толку сбиваешь. А что, может, замолчать, не говорить дальше?
В толпе возмутились:
— Говори, говори, если хочешь!
— Пусть и приезжие послушают!
Каврий был доволен.
— Коль дадено мне слово, все выскажу, что у меня на душе.
— Интересно нам послушать!
Каврий посмотрел на небо, продолжал:
— Еще раз скажу, урожай не порадует нас в это лето. Но я, как человек, почитающий и принимающий новую власть и ее армию, все излишки добровольно отдаю продотряду. Оставляю себе лишь на пропитание да на семена.
Собравшиеся недоверчиво зашумели.
— А сколько же ты даешь?
— Вот это и знать-то нужно!
— Я пока не слышал, по скольку пудов продотряд собирает с хозяйства...
Слово взял красный командир:
— Это дело добровольное, товарищи крестьяне! Неволить мы не станем никого. Никакой нормы нет... Все по совести. Кто сколько сможет, столько и отдаст. Сами же должны знать, сколько у кого лишнего зерна.
Опять заговорил Каврий.
— Я не жадный, напрасно меня скрягой считают! — он оглядел собравшихся. — Пусть будет мне хуже, пусть совсем мало останется — сдам в продотряд воз зерна. Пусть попробуют меня упрекнуть теперь, что я противник новой власти! Никто не посмеет...
Для сельчан этот поступок Каврия был большой неожиданностью. Да, командир не рассчитывал на такой поворот. Он объездил много деревень, во многих селениях побывал, но никто из зажиточных так не выступал. Собрания обычно сопровождались ссорами, криками. Богатеи, подобные Каврию, любым путем пытались обвести приезжих вокруг пальца, хитрили, прикидывались бедными, нищими, больными, неспособными к труду. Говорили, что зерна у них никакого нет, что семья голодает. Приходилось разыскивать припрятанный хлеб. Порой споры кончались даже кровопролитием. Богачи и их прислужники нападали и на продотрядовцев, и на тех, кто им помогал. А этот в прошлом заядлый противник новой власти — на тебе — оказывается добровольцем. Обещал отдать целый воз!
— Большое тебе спасибо! — вынужден был сказать командир. — Да после твоих слов никто о тебе плохо не подумает.
Но Каврию и этого мало, никак не утихомирится:
— Надеюсь, и другие последуют моему примеру! Пусть и они отдадут!
Теперь вышел к столу Красноголовый Полат.
— У меня не так много излишков. Сами знаете, семья у меня большая. Дети каждый день есть просят.
Полат с улыбкой посмотрел на односельчан, но те глядели на него угрюмо.
— Ишь ты, бедный какой! — притворно посочувствовал старик из толпы.
— Ну, я скупиться не буду, выделю на общее дело два мешка зерна.
— Спасибо! — улыбнулся командир.
— И я дам два мешка! — крикнул из толпы Янлык Андрей.
Не было ни одного человека, который бы отказался помочь. Хлеба набрали довольно много. Его за один раз и увезти не смогли. Решили оставить часть зерна до будущего раза.
— Вот только бы не пропало! — оказал один из красноармейцев.
— Ни одно зернышко не пропадет, — заверил их Федор Кузнец. — Головой будем отвечать за хлеб. А он теперь не наш, принадлежит народу.
Оставшееся зерно завезли в амбар при водяной мельнице. Она была очень старая. Крыша прохудилась, одна стена немного осела. Но зато внутри все было на месте! Шестерни исправные, колеса целые, а жернова — лучше и желать нельзя. Если заменить несколько бревен и перекрыть крышу да подложить под стену несколько камней, скрепить их раствором, мельница была бы хоть куда! Но она уже не один год сиротливо пустовала за деревней, на берегу реки.
Хозяина мельницы, старого Осипа, почти никто уже не помнит — он умер лет пятьдесят назад. Потом мельницу держал его сын Семекей, но он тоже давно уже лежит в земле. Остался единственный владелец, дальний родственник Каврия — Элай, который сейчас служит у белых. Но о нем давно нет вестей.
После того как Элая забрили в солдаты, мельница не действовала. Элай ее запер и запретил кому-либо молоть муку. Даже Каврию наказал к ней не подходить. Видать, меж родственниками были свои счеты. Но все знали — не вернется Элай домой, так или иначе Каврий приберет мельницу к рукам, а пока к ней не подходит. И чинить не берется.
— Приедет хозяин, все сам сделает!
А сейчас предложил ссыпать туда зерно продотряда. Все согласились. И место приспособленное, и придраться не к чему. Охранять хлеб поставили дядюшку Тойгизю. Он — человек верный. Федор Кузнец проводил до дороги гостей и тут же вернулся к мельнице.
— Приступил, говоришь, к новой должности? — спросил он Тойгизю.
Старик улыбнулся.
— Как видишь, сами попросили. Охраняю. Ружье у меня хорошее. Отличная берданка. Здорово стреляет. Не только человека — медведя свалит. Прежде, бывало, за тридцать саженей уток брал. Сейчас старый стал, не смогу! Да и времени нету.
