— Жизнь уладится, и наш папа будет дома, — глядя на дочку, вымолвила Пиалче.
Митыта насмешливо улыбнулся.
— Теперь он сюда не вернется! Бежать ему придется как зайцу. Говорю совершенно точно: Советам скоро будет каюк. А при другой власти ему тут не жить. Хочешь, не хочешь, вдовушкой останешься век вековать. Чем так жить и мучиться, вышла бы лучше за меня замуж, — неожиданно предложил Мигыта. Он коршуном наклонился над Пиалче, дышал ей прямо в лицо. — Всему моему добру хозяйкой станешь. Без горя, без муки будешь жить. Ни в чем нужды не знать. Я давно о тебе думаю. Не зря же после всеобщего моления в гости к себе пригласил, аль не помнишь? Тогда еще решил на тебе жениться. Пойми, я богато живу, всего у меня вдоволь. Одеваться будешь, как царица, есть-пить на золоте, серебре. Барыней станешь. Будете обе счастливы: ты и маленькая Пиалче. Забудь своего Яниса. Слышишь, забудь! Какой толк от него? Ну, скажи, что хорошего он может для вас сделать? Пойми, от него польза, как от козла молока.
Пиалче молчала, словно громом пораженная, еле сдерживалась, чтобы не обругать Мигыту. Ей не хотелось явной ссоры, но в душе поднималось презрение и ненависть к этому негодяю. Пиалче внутренне собралась, поднялась со стула, положила Лайму в кроватку.
— Мигыта Гаврилыч, не накликай на себя греха! — вдруг перешла на «ты» Пиалче.
— Милая ты моя! Золото мое, красное солнышко, никакого греха не будет. Поверь мне. Я люблю тебя. Давно люблю.
— А ежели я не люблю? — спросила Пиалче.
— Ничего это не значит! Лишь бы я тебя любил. Больше ничего не надо. Со временем и ты полюбишь меня...
Мигыта схватил Пиалче за плечи. Молодая женщина пыталась вырваться.
— Отойди, Мигыта Гаврилыч! Хуже будет!
— Что ты, что ты, миленькая!
— Отойди, говорят тебе! — громко крикнула она.
Мигыта не отпускал Пиалче.
— Люблю тебя!
— Отойди, я кричать стану! Отойди, изверг!
Пиалче так толкнула Мигыту, что он отлетел в угол комнаты, не удержался и упал. Внезапно открылась дверь, в избу вошли Оксий и Овыча. Обе с недоумением глядели на поднимающегося с полу Мигыту.
— Ну, погоди же! — вырвалось у Мигыты. — Плясать ты будешь передо мной, сапоги целовать заставлю, мерзавка.
Мигыта поднялся и, больше не произнеся ни слова, вышел из избы, громко хлопнув дверью.
Глава четырнадцатая
Летним днём 1918 года все жители Нурвела сбежались на церковную площадь: колокол гудел во всю мощь. Как обычно, председатель сельского Совета Федор Кузнец открыл собрание. Рядом с ним за столом сидели несколько незнакомых людей.
— Дорогие товарищи! — заговорил Федор, когда установилась тишина. — Знакомьтесь. Это, товарищи, продотряд. Он прибыл к нам из Козьмодемьянска, с правобережья Волги. Цель его — собрать у нас хлеб для армии. По стране созданы такие группы, и мы должны помочь. Наши братья, дети, отцы сражаются со старым режимом... А мы с вами выращиваем хлеб. Лишь от нас может получить армия помощь. Хлеб — основа нашей жизни. А где его найти? У страны нет запасов зерна. Многолетняя, изнурительная война уничтожила все запасы. Мы понимаем, что старое рушится, создается новая жизнь. И мы, мы должны поддержать ее.
— Мы за новую власть! — закричали мужики.
— Мы в кольце, — продолжал Федор Кузнец. — На нашу молодую республику напали немцы. Высадились с моря в Мурманске войска Антанты, во Владивостоке бесчинствуют японские части. На Дону, на юге Урала, наконец, в Сибири поднялись контрреволюционные силы, — Федор откашлялся. — Чехословацкий корпус захватывает хлебные края — Урал, Поволжье. Вы все слышите меня, товарищи?
Полное молчание было ответом...
— Говори, говори дальше! — раздался одинокий голос.
— Так вот! Пожар войны бушует по всей матушке России. Бои идут и на Волге. Симбирск пал. Враги стремятся к Казани. Но туда подтягиваются части Красной Армии. Настали трудные дни для молодой республики. Мало оружия. Но тут мы помочь не можем. Это дело рабочих-оружейников. А мы должны помочь хлебом... Должны! — Он вскинул руку.
Крестьяне дружно захлопали. Федор Кузнец предоставил слово красному командиру, прибывшему с продовольственным отрядом. Гость подробно рассказал об Октябрьской революции, о том, что она несет трудящимся. Его подробно расспрашивали о жизни рабочих, о Владимире Ильиче Ленине, имя которого давно было у всех на устах.
Жители Нурвела слушали заинтересованно, перебивали рассказчика вопросами. Он охотно отвечал. Федор Кузнец предложил собравшимся выступить. Внезапно слово попросил Каврий.
— Надобно нам новой власти помочь, — вдруг начал он. — Мы это понимаем. Но я скажу о себе. Все вы знаете, земли мои были законные. Ты отнял их у меня, Федор. Беднякам отдал. Теперь все знают, у меня земли мало. Все мы сравнялись — и бывшие богатые, и бывшие бедные. У меня земли лишь то, что на душу полагается. Засеял я ее. Полностью еще не убрал. А урожай, прямо скажу, не радует. Подтвердите, соседи, я обманываю или правду говорю?
Все зашумели:
— Правду говоришь!
