- Во-во, даже мелкая знает, что вы к Муравейник чешете. – Обрадовался Гном. – Так, что скрывать глупо Дуда. Закажь камень? Тебе же по любому, Щепка, какой-нибудь невероятно огромный припас?
И рыжебородый, с надеждой уставился на меня. Дурной какой-то. Он что, действительно думал, что я показал бы ему камень, даже если бы он у меня был? Вот ведь святая простота. Я непроизвольно улыбнулся.
- Конечно, покажу. – Я даже сделал шаг навстречу рыжебородому, чтоб он ничего не пропустил. – Бастион, под номером двадцать семь знаешь? Отсюда недалеко. Спустишься на минус третий этаж, там, в конце коридора он и лежит, смотри хоть засмотрись. Очки побольше возьми.
— Это как я понимаю, то самое место, где отбросил копыта Щепка. – Процедил Гном.
- Не отбросил копыто, а умер. – В ответ процедил я, не смог удержаться. – Прояви уважения Гном. Я помню, когда Щепка был жив, уважение дуром пёрло из всех твоих щелей.
- Так это, когда он был жив. – Усмехнулся он. – А сейчас как я понимаю, его сожрал Солнечный Тролль? Или не сожрал?
- А ты сходи и проверь? – Предложил я.
- Лезть в двадцать седьмой бастион слабой тройкой? Спасибо, дураков нет. – Хихикнул рыжебородый. – На это только Щепка мог решиться.
— Вот и я думаю. Смелость у вас только перед малолетками ножичком крутить.
Вот честно, не знаю, зачем я это сказал. Тот же Щепка, не раз и не два напоминал мне, что глупо дразнить гиен, особенно когда они в стае. Но я не смог удержаться. Уж, через чур сильно, меня поразила метаморфоза, которая произошла с этими шакалами после его смерти. Я же помню, как они себя вели, когда он был жив.
- Да ты малец, совсем тяжелый. – Рыкнул Карась и двинулся ко мне. – Не научили тебя родители за словами следить, так я быстро это исправлю.
И финка, словно живая, заметалась у него в руке.
- Ну-ка. – Рыкнула Блоха. И откликом на её рык, со стороны болот, повеяло такой жутью, что замерли все присутствующие. По-моему, даже ветерок, что трепал всклоченные волосы Кавки, тоже притих. – Ну-ка Сковородка, уйми свою шавку. Или я тебе быстро напомню, чем питаются мои милые уточки?
- Уймись Карась, не то я тебя сейчас сама уйму. – Одними губами прошептала Сковородка. Сама же она, превратившись в каменную статую, не отрывала взгляда от ведьмы.
- Вот и хорошо. – Кивнула Блоха и лизнула зажатый в руке леденец. Затем взглянула на меня. – Ты-то, что замер, внучок? Ты же вроде собирался куда-то? Ну, так вот и ступай. Ступай. – И она взмахнула рукой. Той, в которой не было леденца.
И мы, подхватив рюкзаки, двинулись к выходу из деревни.
Мы уже вышли из ограды, когда меня вновь окликнули.
- Дуда! – Из шалаша, где вчера нёс службу Бока, вылез Сашка Костыль.
Я остановился и обернулся к нему. У него на глазу, а ещё через всё лицо, закрывая шрам которым я его наградил, был наложен пластырь, что старуха варит из болотной тины. Неприятное зрелище.
- Я это…, сказать хотел. – И он замолчал, разглядывая носок своего сапога.
- Так говори.
- Ты мне не друг, Дуда, и скорее всего другом никогда не будешь. – И Сашка покивал, словно убеждая самого себя.
- Согласен. – Я тоже кивнул.
- Но ты взял меня сюда. – И он мотнул рукой, охватывая ограду деревни. – И старуха пообещала, что спасёт мой глаз. Для меня это очень важно.
- Мы торопимся Костыль. Так что давай без лирики. – Предложил я.
- Так вот, как бы в знак признательности. – И он вновь замолчал, что уже начало слегка раздражать. – Чертополоху заплатили. Ну, чтоб мы тебя того…, порезали.
Как лайтово он выразился – «порезали». Меня слегка передёрнуло. Мог бы и прямо сказать, «убили и закопали», там же под берёзками.
- Кто? – спросил я.
- Я не знаю, Дуда. – Прошептал он. – Честно не знаю. Чертополох никому не говорил. Сказал только, что по два рубля на каждого выйдет.
- Хорошо Костыль. – Процедил я. – Я запомню этот твой поступок.
Сашка лишь взмахнул рукой и, не прощаясь, молча, пошёл назад, к шалашу.
Я последний раз окинул взглядом деревню и двинулся вслед за ушедшим вперёд Чудовищем.
- Всё хорошо? – Спросила поджидавшая меня Кавка.
- В жизни вообще очень мало хорошего. – Пробурчал я. – А конкретно в нашем случае, всё ещё хуже, чем в жизни.
Мы спустились с небольшого пригорка и шли вдоль бескрайнего поля. На котором, вырвавшись из земли, тянулись к солнцу робкие, тонкие стебли – юные, пугливые, но крайне любопытные и жаждущие жизни. Они, мелко трепетали, волновались, стелились под порывами весеннего ветра и этим делали его похожим на гигантский, пушистый ковёр.
Они будто бы танцевали, исполняя волшебный уходящий в века танец, через что поклонялись кому-то неведомому, могущественному и всепроникающему. Тому, кто цепко держит в своих руках этот красивый, но сильно-сильно не добрый, мир.
А за полем, тёмной полосой, виднелся лес – дремучий, враждебный, с высокими разлапистыми елями и старыми, ветвистыми лиственницами.