Я сдерживаю горький смех, обжигающий не меньше слез. Нежданно-негаданно, но… меня разрывает на части. И чтобы вновь стать цельной, мне нужна кузница, огонь в которой горит так же жарко, как и его страсть, и молот, быстрый и надежный, как и все, что меня окружало в Охотничьей деревне. И то и другое сразу, но получить я смогу лишь что-то одно. И когда все закончится, я знаю, что должна выбрать.
Я не создана для мира вампиров.
Но, возможно, пока я здесь, смогу ему помочь, и мы закончим начатое. Не только из-за навязанной магической клятвы крови, но и ради блага всех нас.
– Ты уверена? – шепчет Куин, будто способен читать мои мысли.
Я ловлю на себе его косой взгляд.
– Да.
– Ты поддерживаешь жизнь повелителя вампиров.
– Знаю. И это единственный выход, – решительно отвечаю я.
Кэллос возвращается с золотой чашей, по ободку которой выгравированы фазы луны вместе с какими-то завитками и символами, не имеющими для меня никакого значения. Я не слишком понимаю, что происходит, и меня никто не спешит просветить. Остается только наблюдать и делать собственные выводы.
Вампиры друг за другом подходят к чаше и со словами: «кровь подданного» берут обсидиановый кинжал длиной с ладонь Кэллоса и пронзают свою плоть, каждый в своем месте. Уинни закатывает рукав и делает надрез возле локтя; Лавенция, откинув назад волосы, протыкает кожу прямо за ухом; Вентос выбирает место под коленной чашечкой; Кэллос – прямо у колена; Куин наполовину расстегивает рубашку и острием кинжала проводит по левой половине груди.
Все порезы неглубокие, так что в чашу попадает лишь несколько капель крови, скапливающихся в углублении обсидианового кинжала возле рукояти, и наносятся строго поверх изображенного на коже ромба с длинной тонкой каплей под ним и изогнутыми по бокам двумя стилизованными крыльями.
Метки Рувана.
Поэтому, когда кинжал наконец переходит ко мне, я знаю, что делать. Чашу передо мной держат все пятеро; каждый подпирает основание двумя пальцами.
Я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и провожу пальцами по впадинке у основания горла, где находится знак кровной клятвы Рувана. Мягко, осторожно прокалываю кожу. Кровь тонкими струйками стекает по кинжалу, вниз по пальцам и, омывая костяшки, сливается в чашу. Я отдаю больше, чем остальные, позволяя крови литься до тех пор, пока рана не затягивается. Вместе с темно-красной жидкостью тело покидают и остатки силы, которую Руван передал мне вместе с поцелуем.
– Кровь кровницы, – нараспев произношу я.
На краткое время жидкость в чаше меняет цвет, приобретая более насыщенный оттенок. И светится почти так же, как выкованный мной кинжал. Интересно, можно ли – и если да, то как – использовать его в таких вот ритуалах? Мне так много еще нужно узнать о магии крови. И если я найду в себе смелость изучить и попробовать, то смогу гораздо больше им помочь.
Свет гаснет, оставляя в чаше вязкую массу чернильного цвета.
– Дай ему, – почтительно произносит Кэллос.
Когда я хватаюсь за ножку чаши, остальные убирают от нее руки. Я подхожу к Рувану, а вампиры застывают в нескольких шагах от кровати. Осторожно просунув ладонь под шею повелителю, слегка приподнимаю его. Голова его откидывается назад, он чуть приоткрывает рот.
– Пожалуйста, выпей, – шепчу я.
Веки Рувана трепещут, как будто он меня слышит. Там, где я касаюсь его, моя кожа слегка согревается. Несомненно, он знает, что я здесь.
Медленно наклонившись, я подношу чашу к его губам. Вязкая жидкость стекает Рувану в рот. Он глотает.
– Вот так, – бормочу я, продолжая вливать в него кровь.
Хочется опрокинуть сразу всю чашу, чтобы Рувану поскорей полегчало. Сущая мука смотреть, как он медленно пьет глоток за глотком.
Когда чаша пустеет, я возвращаю ее Кэллосу и инстинктивно прижимаю кончики пальцев к основанию горла Рувана, где красуется моя метка, пытаясь влить в него частицу себя – нечто большее, чем просто кровь, которую я уже отдала.
Руван разлепляет веки, и я облегченно вздыхаю. Постепенно его кожа вновь начинает разглаживаться, серость уходит с лица, уступая место уже привычной бледности. Даже румянец возвращается, а губы темнеют. Глаза вновь походят на блестящие озера расплавленного золота. И все же он по-прежнему выглядит очень печальным.
Наши миры сближаются, и на миг мы дышим в унисон. Он возвращается ко мне, а я к нему. Я сжимаю пальцы, борясь с внезапно нахлынувшим желанием притянуть его ближе и прижаться губами к его губам, а потом обнимать, пока мы не уснем глубоким сном без сновидений.
– Сколько я находился без сознания? – Руван садится, слегка потирая виски. Я отодвигаюсь, чтобы дать ему место, и глубоко вдыхаю в стремлении прогнать напряжение.
– Несколько часов, – отвечает Куин. – По крайней мере, я так думаю, учитывая, как вы чувствовали себя вчера и в каком состоянии я вас нашел.
– Несколько часов, а такое ощущение, будто я вернулся с того света.
