Сенную площадь окутала белая ночь. Редкие прохожие с удивлением оглядывались на женщину в спортивной одежде, которая бежала с большой куклой, измазанной кровью.
Проскочив мимо нового портье, которому было все равно, Кэт заперла дверь, хоть это было глупо: кто посмеет сунуться.
Надо спешить. Она переодела спящую Соню, разодрав кукольное платье в клочья, и только потом умылась от мозгов Порфирия. Остальные сборы прошли стремительно: чемодан – бросить, рюкзак – на плечо, сестренку – под мышку.
Выбежав на улицу, Кэт остановила третье по счету такси, как научил инструктор. Неторопливо открыв дверцу, уверенно сказала:
– Тысяча долларов до границы с Финляндией. Три – если привезете в аэропорт Хельсинки.
Не раздумывая водитель согласился. Только вежливо заметил:
– У вас куртка чем-то испачкана.
Устроив себя на заднем сиденье, а Соню на коленях, Кэт ответила:
– Крыс изводила.
Таксист уставился в зеркальце заднего вида. Кое-как ему ответили улыбкой: «Всего лишь шутка. Все в порядке. Каждый решает свои проблемы сам. Крути руль и зарабатывай три штуки баксов».
Кэт очень не хотелось тратить патрон.
– Извините, мы спешим.
Машина помчалась по пустым улицам навсегда чужого города.
Сенная площадь исчезла в сером свете ночи.
Соня вздрогнула и открыла глаза:
– Сестренка! Знаешь, мне приснился Щелкунчик.
– Не бойся, милая, это только сон. Нет никакого Щелкунчика, – ответила Кэт.
– Нет? А куда он делся?
– Он лопнул.
– Как шарик?
– Как крыса. Вот так… – И она звонко щелкнула пальцами.
Соня вздохнула и устроилась поудобнее:
– Я скучала по тебе.
– Я тебя очень люблю.
– Щелкунчик кормил меня бигмаками. Только они всегда были надкусанными. Где он их брал?
– Все хорошо, милая. Скоро будем дома…
Кэт была спокойна. Уверенна. Сосредоточена.
Никто не отнимет сестру.
У нее в обойме четыре патрона.
И целая запасная обойма.
Щелк-щелк…
Щелк-щелк…
– Пухля, обучи меня стрелять. Немедленно…
Суровое требование прозвучало как гром среди ясного неба воскресным утром 3 января 1899 года в самое подходящее время, а именно когда часы только-только лениво показали восемь.
Незваный гость, который смеет явиться в выходной день и ранний час, по вежливой петербургской традиции должен быть послан за Нарвскую заставу, выставлен вон или бит по шее. В зависимости от того, насколько сладок был сон, из которого хозяина бесцеремонно вытащили. Сон Ванзарова был омутом, в котором утопили безмерную усталость. Он взирал на пришельца слепым филином. Глаза его туманили паутинки сна, он не вполне понимал: наваждение или друг выжил из ума.
Ванзаров потер кулаком глаза и зевнул во всю пасть с присвистом и воем. Подобное зрелище могло привести незамужнюю барышню в обморок (замужнюю ничем не проймешь), а лев саванны сбежал бы от греха подальше.
Бесцеремонный гость сбегать и не думал.
– Так что, Пухля, я могу рассчитывать? – спросил он.
– Зачем? – ответил сонный хозяин, сметая приличия новым зевком.
– А вот надобно.
Чтобы господа и дамы отметили пикантность ситуации, необходимо сделать некоторые разъяснения. Кому лень их читать, что ж, дело ваше, если вы такие нелюбознательные. Так вот…
Личность, которая посмела нарушить воскресный сон чиновника сыска, была личностью редчайшей, такую не сыщешь и в Кунсткамере. Андрей Юрьевич Тухов-Юшечкин был ровесником и однокашником Ванзарова. То есть учился вместе с ним на курсе Петербургского университета на кафедре классической древности, изучая Древнюю Грецию и не менее Древний Рим.
Он обладал достаточно острым умом, чтобы науки давались с легкостью. Иначе Андрей Юрьевич вылетел бы из университета, как пробка от шампанского на студенческой пирушке. Дело в том, что в характере его смешалось искреннее добродушие, полная безалаберность и фантастическая лень. На вершине этих достоинств возвышалось умение ломать, портить и терять все, что бы ни попало в его руки. От денег до чемоданов жены. Букет этих качеств располагался в теле, напоминавшем не столько цветочную вазу, сколько сдобную булку, которой пекарь приделал короткие ножки-пирожки и водрузил голову-колобок. Но кличку он заработал благодаря фамилии. А клички, как известно, хуже репейника: прицепятся – всю жизнь не отстанут. Повзрослевшего Андрея Юрьевича, набравшего лишние годки и килограммы, друзья по-прежнему называли Тухлей.
Ванзаров тряхнул головой, роняя ошметки сна. Друг на пороге – радость в доме. Только фарфор подальше спрятать. В квартире его и не было. Кроме пары чашек.
– В кого намерен палить, Тухля?
– Не твое дело. Так поможешь, Пухля?
