– Хотя справедливости ради, – продолжал Ролан, – надо сказать, что если баронессу и не нашли в ландах Пессака, то только потому, что та догадалась о наших планах и покинула дом, в котором держали Эрмину и Годфруа.
– Значит, он не солгал? – вновь задала вопрос Филиппина.
Ее настойчивость становилась все более странной.
– Нет, мадемуазель, не солгал, – ответил Годфруа.
– Тогда его надо выпустить из тюрьмы!
При этих словах все вновь переглянулись. Первым взял слово Ролан.
– Нет, мадемуазель, не думаю, – ответил он.
– К тому же, – добавил Кловис, – этому господину лучше остаться за решеткой, ведь мы окажем ему далеко не лестный прием.
– Что вы имеете в виду? – встревоженно спросила Филиппина.
– Мы убьем его как пособника баронессы.
При этих словах Филиппина побледнела и пошатнулась. Это не ускользнуло от внимания ее матери, которая спросила:
– Послушайте, дитя мое, с каких это пор вы питаете к Маталену столь живой интерес?
С Филиппиной случилась настоящая истерика.
– Что все это значит? – прошептала графиня де Блоссак.
Годфруа тем временем, сам не зная почему, не сводил с девушки тяжелого, сурового взгляда.
Новый нервный припадок и полуобморочное состояние Филиппины немало встревожили графиню и мадам де Женуйяк, которые вспомнили, что накануне девушка разрыдалась тоже после того, как разговор зашел о Маталене.
За всем этим крылась тайна, которую нужно было разгадать как можно быстрее.
– Дети мои, – сказала мадам де Блоссак, – все хорошо, что хорошо кончается; мы вновь вместе и я надеюсь, что тучи, нависшие над нашими головами, рассеялись навсегда.
– Несомненно, мадам графиня.
– Но вас, по всей вероятности, утомил тот образ жизни, который вам пришлось вести в последние дни.
– Никоим образом, – сказал Ролан.
– Полно вам хвастаться, друг мой. Вы, Ролан, и вы, Годфруа, особенно нуждаетесь в отдыхе. Ступайте домой, а когда выспитесь всласть, вечером приходите к нам.
Эти слова, сказанные не совсем обычным тоном, свидетельствовали о том, что мадам де Блоссак желала остаться в кругу семьи и обо всем выспросить Филиппину, у которой нервы и в самом деле сдавали каждый раз, когда речь заходила о Маталене.
– К тому же, – добавила она, – мы тоже всю ночь не смыкали глаз, с минуты на минуту ожидая вашего возвращения, и сейчас валимся с ног от усталости.
Молодые люди, которых и правда неодолимо клонило ко сну, не заставили просить себя дважды и откланялись.
Когда они ушли, мадам де Блоссак устроилась в своем большом кресле главы семейства, дочери велела сесть рядом, взяла за руку плачущую Филиппину, посадила ее к себе на колени, словно та все еще была маленькой девочкой, и спросила:
– Ну, дитя мое, что с тобой?
Вместо ответа юная девушка, как полагается, разрыдалась еще больше.
– Филиппина, дорогая моя, ты что-то скрываешь от меня и твоей матери, – ласково продолжала пожилая дама. – Но почему? Мы же всегда изо всех сил старались сделать твою жизнь как можно милее и лучше. Чего мы тебе желаем? Счастья! А у тебя от нас какие-то секреты.
– Да нет же, бабушка, – прошептала девушка сквозь всхлипы.
– Не нет, а да, маленькая моя. Ты считаешь, что мы напрочь лишены проницательности и не понимаем, что вот здесь у тебя какой-то камень? – сказала графиня и нежно приложила руку к сердцу девушки.
Филиппина ничего не ответила.
– Ну, что случилось? Расскажи мне. Какие надежды ты лелеешь? О чем мечтаешь?
Юная девушка все так же хранила молчание.
Тогда мадам де Блоссак приняла величественный вид, внушавший почтение своей исключительной торжественностью, пропитавшей все ее естество.
– Дитя мое, я не думаю, что ты когда-либо намеревалась скомпрометировать себя и хотя бы на мгновение подумала о Маталене.
После этих слов Филиппина сначала вновь залилась слезами, но потом перестала обнимать бабушку, выпрямилась и неуверенно сказала:
– Да, я виновата, потому что люблю господина де Маталена. Не знаю, хорошо это или плохо, но лучше признаться, чем лгать вам.
– Несчастная! – воскликнула мадам де Женуйяк.
Филиппина, воспитанная двумя женщинами, которые ее обожали, была немного избалована – ей, может, чаще чем нужно, позволяли говорить то, что она думает. Поэтому она продолжала, с каждой минутой воодушевляясь все больше и больше:
– Признаться в любви – не преступление. Это чувство я хранила в своем сердце. Он ничего о нем не знает. Но даже если бы и узнал, неужели я была бы в чем-то виновата?
– Ты спрашиваешь?
– Да, ведь маркиз де Матален, в конце концов, человек нашего круга, он такой же дворянин, как я и…
– Довольно, дочь моя, – перебила ее мадам де Женуйяк. – Господин де Матален был профессиональным дуэлянтом, бретером, навлекшим на себя гнев и ненависть всего города.
– По крайней мере, – воскликнула в экзальтации Филиппина, – он сумеет защитить свою жену!
– А еще господин де Матален был пособником ужасной женщины, которая похитила твою сестренку.
