– Это он? Неужели передо мной лежит мой сын?
И она, не помня себя, бросилась на остывающий уже труп полковника. Из груди ее вырвался звериный рык.
Кортеж отправился в путь и к семи утра уже достиг места назначения.
Перед Меротт открылись ворота Форт дю Га. Она окатила Монсегюра яростным взглядом и крикнула:
– Ты сам совершил это преступление! Почему ты не сказал, что это мой сын?
– Разве мог я в мегере из Тондю узнать маркизу де Босежур? – ответил майор.
– Ах! – прошептала Фелисите Деконб. – Если бы я знала, что это мое дитя, то не стала бы ни мстить, ни воплощать в жизнь мои зловещие планы.
Мне нет нужды говорить, с какой радостью встретили Эрмину в доме на улице Миниметт.
Годфруа вошел как истинный триумфатор, неся на руках очаровательную девчушку. Та спала, но когда мать исступленно бросилась покрывать ее поцелуями, тут же проснулась.
Что касается мадам де Блоссак, то она радовалась вдвойне, потому как обрела вновь не только внучку, но также Годфруа, который из-за нее подвергся огромной опасности, и Ролана, о чьих злоключениях эта благородная дама тоже уже знала.
– Дети мои! Дорогие мои дети! – сказала она. – Мое сердце не выдержит такого счастья.
– Все беды уже позади, мадам графиня, – сказал Кловис.
– Да, гадюка раздавлена.
– Неужели это и в самом деле сия презренная баронесса?
– Хуже, мадам.
– Что вы хотите этим сказать?
– Она ваш злейший враг и однажды в жизни уже вас преследовала.
– Я не понимаю.
– Скорее, не желаете понимать, ведь, насколько мне известно, госпожа графиня, у вас всегда был только один враг – маркиза де Босежур.
– Она! Опять она!
– Да, мадам, Фелисите Деконб не отказалась от планов мести.
– Возблагодарим же Господа, дети мои, – торжественно сказала Сара де Блоссак, – за то, что он не позволил этой женщине победить.
В нескольких словах Ролан поведал графине о том, что произошло в замке Бланкфор, о появлении Меротт, о сцене, которая произошла в зале на первом этаже, о смерти полковника и страшных откровениях Монсегюра.
Этот рассказ в высшей степени взволновал графиню де Блоссак. Перед глазами пожилой дамы всколыхнулось все ее прошлое. Она вспомнила и юного Жана де Кадийяка, такого милого и такого отважного, и сцену на улице Мокуяд, и акт правосудия, который она с друзьями вырвала у королевского интенданта Камю де Невиля.
Она немного помолчала, затем сказала:
– Эту несчастную по ее собственной воле постигло самое суровое наказание. Перед лицом такого горя я не в силах ее проклинать.
– Вы милосердны, как святая, – сказал ей Годфруа.
Нетрудно догадаться, что мадам де Женуйяк лишь вполуха слушала то, о чем говорилось в гостиной. Для нее в целом мире не существовало ничего, кроме ее вернувшейся девочки, которую она осыпала своими ласками.
Она попросила дочь во всех подробностях рассказать о ее ужасном похищении, и малышка, с помрачневшим взором, поведала о своей ярости и неповиновении. Когда же мать пожелала узнать больше, дитя стало повторять свой рассказ, в котором угадывались ненависть и злоба.
Ах! Уверяю вас, мадам де Женуйяк даже не думала о снисхождении и не жалела проклятий в адрес Фелисите Деконб.
Тем временем Эрмина, несмотря на радость встречи с матерью, чувствовала, что ее все больше и больше одолевает сон. Наконец, головка ее упала матери на грудь и мадам де Женуйяк отнесла ее в кровать.
Мне нет необходимости говорить вам, спала ли она. В целом несчастная девчушка провела без сна две ночи, а в ее возрасте это ужаснейшая мука.
Вернувшись в салон, где ее мать и четверо американцев вели оживленный разговор, маркиза подошла к Ролану и Годфруа, взяла их за руки и сказала:
– Простите меня за эгоизм. Я так обрадовалась, что не могла думать ни о ком, кроме дочери…
– И были правы, – ответил Ролан.
– Нет, не была, сначала я должна была поблагодарить и благословить вас.
– Ох! – с сомнением покачал головой Годфруа.
– Да-да, благословить, ведь тем счастьем, которым я сейчас упиваюсь, я обязана исключительно вашей неукротимой смелости. Мне известно, какой опасности вы себя подвергали, какие на вас расставляли ловушки, какие вы получили раны, и поэтому от всей души заявляю вам, что отныне вы наши братья и спасители и что я, если потребуется, не пожалею своей жизни, хотя не обладаю ни силой, ни храбростью, чтобы принести вам пользу.
– Не говорите так, мадам маркиза, – ответил Годфруа. – Не надо вам жертвовать жизнью, лучше посвятите ее детям, которые будут вас любить и которых вы, по возможности, будете боготворить еще больше.
Филиппина, на которую Годфруа, войдя в салон, бросил робкий взгляд, молча наблюдала за происходящим. И вдруг неожиданно спросила:
– Мою сестру и Годфруа нашли в том доме в ландах, о котором рассказал господин де Матален?
Услышав имя Маталена, Годфруа, Ролан, Танкред и Кловис переглянулись. Они напрочь забыли о короле бордоских бретеров. Юная девушка им напомнила.
– Нет, мадемуазель, нет, – ответил Ролан.
– Вот как! – протянула Филиппина разочарованным тоном, совершенно поразившим Мэн-Арди.
