Офицер, удивленный и радостный, немного подождал, пока перед его отрядом не образовалось достаточно свободного пространства, и наконец скомандовал:
– Шагом марш!
В тот момент, когда он врезался в толпу, та, будто по мановению волшебной палочки, расступилась. Люди все еще шептали «Пощадите! Пощадите!», но уже не оказывали того пассивного сопротивления, из-за которого конвой потерял столько времени.
Капитану даже показалась подозрительной та легкость, с которой он проложил себе путь, поэтому он держался начеку, опасаясь какой-нибудь ловушки.
Эта неожиданная покорность толпы, еще совсем недавно отчаявшейся и готовой на все, и в самом деле выглядела в высшей степени странной.
Чтобы понять, в чем дело, нужно проследить за буржуа, которые взяли на себя труд успокоить собравшихся и уговорить их пропустить конвой.
Вполне очевидно, что для немедленного достижения результата им, по-видимому, пришлось воспользоваться простым, но при этом безотказным средством.
Что они и сделали, без обиняков пообещав людям, что Жан-Мари расстрелян не будет.
Как вы понимаете, после этого обещания навострили уши не только торговки с рынка, но и полицейские агенты, затесавшиеся в толпу, но теперь неспособные выбраться из ее слишком тесных объятий.
– Что вы говорите! Неужели его помилуют? – спрашивала славная тучная лавочница у одного из тех, кто перед этим разговаривал с капитаном.
– Нет! Но и не казнят.
– Почему? Разве такое возможно?
– Его освободят. Тс-с! Никому ни слова. Пропустите солдат, пусть они подойдут ближе к фиакрам.
– Не может быть!
– Да не кричите вы! Передайте всем, кто рядом с вами, и попросите их отойти.
– В таком случае, мальчик мой, мы отойдем! – воскликнула торговка. – И немедля!
Затем обратилась к своим внукам, мальчишкам лет десяти-двенадцати, и добавила:
– Эй, лодыри, ноги в руки и вперед.
– Его похитят! – пополз по толпе одобрительный шепот.
– Какое счастье! – говорили юные девушки, молитвенно складывая руки.
– Ах! Говорят, что офицер в сговоре с сообщниками.
– С какими еще сообщниками?
– Ах! Право же, я не знаю.
На фоне всех этих разговоров толпа постепенно рассеялась и больше не препятствовала конвою с приговоренным двигаться дальше.
Пока происходили все эти события, молодая девушка, стоявшая на углу улицы Канон, в отчаянии наблюдала за тем сопротивлением, которое оказывал народ.
– Эти простофили обязательно напортачат, – сказала она стоявшему рядом старику.
Но когда она увидела подошедших к офицеру буржуа, когда толпа двинулась к плас де ла Комеди, глаза ее озарились радостью, а из груди вырвался негромкий крик:
– Ну наконец-то!
Затем она повернулась к своему пожилому спутнику и спросила:
– Как они умудрились уговорить всех пропустить солдат?
– Скоро мы все узнаем. Они обязательно пришлют кого-нибудь, чтобы поставить нас в известность.
В этот момент к девушке и правда проскользнул ужом худосочный человек с выдающимся носом невероятных размеров, какие встречаются только в Гаскони.
– Все готово, Кадишон, – сказал он. – Сейчас мы им покажем! Возражений нет?
– Нет. Но что могли сказать эти буржуа, чтобы народ перестал бунтовать и молить о пощаде?
– Отвечать мне вам некогда. Надо бежать. Сейчас начнем, – сказал молодой человек и исчез.
Тем временем конвой, сопровождавший приговоренного к смерти, дошел до улицы Трей.
Там было такое стечение народа, что процессия была вынуждена вновь остановиться. На сей раз новая задержка не удивила капитана и ничуть не встревожила.
– Столь огромному количеству людей нужно дать время, чтобы разойтись.
Он отдал солдатам приказ «Ружья к ноге!» и стал спокойно ждать, уткнув острие сабли в щель между двумя плитами мостовой.
Но вдруг послышались отчаянные крики:
– Не напирайте! Не напирайте!
Толпу, вероятно, всколыхнул какой-то жуткий порыв – неистовый водоворот множества человеческих тел обрушился на конвой, который не устоял и дрогнул. Солдатам пришлось нелегко вдвойне, ведь они совершенно не ожидали подобного оборота событий.
Тревога, немного отпустившая капитана, охватила его вновь.
– И унтер-офицер не идет! – прошептал он.
Пока он размышлял, толпа волновалась все больше, движения ее становились все опаснее.
Время от времени горстки простолюдинов буквально вклинивались в стороны образованного солдатами каре, получали тумаки, звонкие затрещины и удары прикладами, но все же сминали их ряды, напоминая о тех днях, когда небольшой отряд храбрецов мог наброситься на солдат, добраться до узника и освободить его.
Капитан был человек несвирепый. Ему претило прибегать к крайностям и проливать кровь.
«Кавалеристы, за которыми я отправил унтер-офицера, должно быть, уже рядом. Надо лишь продержаться до их появления».
Но толпа вокруг солдат напирала все сильнее и сильнее, ее ряды становились все гуще. Кольцо с каждой минутой стягивалось все плотнее, поэтому бравые гренадеры бросали на командира суровые взгляды, ожидая приказа взять ружья наизготовку или открыть огонь.
Но капитан уже совершенно потерял голову и не знал, к какому святому обратить свои молитвы.
