Поэтому шпик смешался с толпой говоривших без умолку распространителей слухов и поступил правильно, ведь те крохи полезной информации, которую ему удалось найти, он собрал не где-то, а именно здесь.
В тот самый момент, когда он присоединился к довольно внушительному сборищу на лестнице Гран-Театр, к собравшимся подошел молодой человек, которого все встретили как человека, хорошо осведомленного.
– Жолли, тебе известно, кто осуществил эту дерзкую вылазку? – спросили у него.
– В общем, да.
– Что ты говоришь? И кто же?
Он наклонился и совсем тихо, чтобы его смогли услышать только несколько человек, сказал:
– Говорят, что это дело рук мясников.
– Мясников? – переспросил Латур, не столько услышав это слово, сколько угадав его по губам.
– Ну да, – сказал Жолли, – мясников со скотобойни.
– А этот Жан-Мари, перед тем как стать солдатом, тоже был мясником?
– Нет, он работал в порту грузчиком.
– Тогда почему мясники проявили к его судьбе такой живой интерес?
– Не знаю, но я говорил с одним человечком, который утверждал, что узнал в двух возницах фиакров рабочих со скотобойни.
Латур заботливо взял эти сведения на заметку.
– И куда же его отвезли, этого нашего приговоренного к смерти?
– Ха! Как вы понимаете, это место держится в тайне!
– Может даже случиться так, – добавил кто-то в толпе, – что большинство из них и сами этого не знают.
– Наверняка.
– Больше вы ничего не знаете?
– Мне также говорили, что в деле замешана любовь.
– В самом деле? Это уже интересно.
– Ходят слухи, – добавил Жолли, – что на самом деле за всем этим стоит женщина.
– Причем, полагаю, женщина красивая, – вставил слово престарелый купидон, слывший сердцеедом.
– Еще бы, черт побери! Уверяют, что она молода и прекрасна.
– Как ее зовут?
– Кадишон.
– Крестьянка?
– Нет, торговка.
– Но в Бордо наберется сотня торговок с таким именем.
– Ах, мой дорогой, я говорю только то, что знаю, не более того. Впрочем, если бы мне нужно было узнать, кто организовал это очаровательное похищение, я попросту выбрал бы из них самую красивую и сказал: это она.
– Вполне возможно, что это было бы ошибкой.
– Может быть, но при этом я хотя бы отдал должное красоте.
В 1825 году должное красоте отдавали с превеликим удовольствием. Эти слова произносились по поводу и без повода, но встречали их неизменно благосклонно.
В этот момент Латур посчитал уместным взять слово, чтобы понять, не знает ли этот человек, которого все звали Жолли, чего-то еще.
– Все, что рассказывает сей господин, всего лишь слухи, собранные им по всему городу.
Рассказчик, задетый за живое, ответил:
– Слухи, слухи… что бы вы ни говорили, я говорю только то, что знаю наверняка.
– Ах! Я сказал это вовсе не для того, чтобы вас обидеть. Но вы должны понимать и не сердиться, что к этому событию все проявляют такой интерес. Тот факт, что столь ловкую эскападу осуществили мясники под предводительством какой-то женщины, объяснить очень трудно. Если человек орудует на скотобойне, то его хитрость и ум вызывают большие сомнения.
Этот оскорбительный афоризм, который уже тогда был не нов, обладал тем преимуществом, что вызвал на лицах присутствовавших улыбку.
– В конце концов, – продолжал Жолли, – мне об этом сообщил верный человек.
– Какой еще верный человек? – спросил Латур.
– Полицейский агент, – ответил Жолли, не подозревая, что сразил собеседника в самое сердце.
– Ха! – ответил тот, ничуть не смутившись. – Полиция во Франции вряд ли может похвастаться особой осведомленностью.
Столь непочтительный выпад в сторону институции, которая по тем временам слыла могущественной, таинственной и грозной, привел к тому, что на лицах некоторых буржуа, присутствовавших в толпе, появилась недовольная гримаса.
Некоторые даже сочли необходимым убраться восвояси. Во времена Реставрации многие испытывали страх. И понять их нетрудно – те, кто был постарше, еще не забыли Великую революцию.
Они прекрасно знали, что, объяви их даже подозреваемыми, им это могло бы обойтись очень дорого. И помнили, что доносительство вменялось в качестве первейшего гражданского долга. Эшафот был возведен для всех и хотя в общем случае считалось, что в эпоху Террора в основном пострадали дворяне и священники, впоследствии было доказано, что больше всего жертв этого кровавого режима было среди простолюдинов.
Тогда люди очень боялись, и хотя с тех пор прошло тридцать лет, тревога и беспокойство до конца так и не улеглись, тем более что после прихода в Бордо белого Террора были заведены некоторые порядки Террора красного.
Поэтому толпа пришла в движение. Добропорядочные буржуа удалились, а те, кто остался, умолкли.
И Латур, зайдя слишком далеко, так и не достиг намеченной цели.
«В том, что только что наговорил этот молодой человек, есть доля правды, – подумал он. – Наведавшись на бойню, я буду точно знать, как следует относиться к его словам».
Латур направился по Пуассон-Сале, повернул направо, прошагал пол-улицы, зашел в дом и через пятнадцать минут вышел через низенькую дверь на улицу Труа-Канар, совершенно преобразившись.
