– Какая разница, какую фамилию я ношу, если теперь тебе принадлежит мое сердце?
– Но я ее и сама узнала. Ты Коарасс, а Коарасс – это храбрец, герой.
– Где ты их только берешь, этих своих героев, славная моя Анжель?
– А разве человек, который третьего дня в одиночку поколотил семерых идиотских бретеров, не герой? – спросила она самым воркующим голоском, на какой только была способна.
– Скажи лучше «бандитов», ведь вчера вечером…
– Да-да, это я тоже знаю, весь город только и говорит, что о вашей стычке. Вчера вечером, говоришь? Сначала было двое против дюжины и этот бой для твоего брата и его приятеля мог закончиться плачевно. Но ты со своим другом подоспел вовремя и довел дело до конца, одних трусливых мерзавцев убив, других ранив.
– Что правда, то правда, – простодушно сказал Коарасс, – но давай больше не будем об этом, я люблю тебя, моя дорогая Анжель, иди ко мне, я обниму тебя и поцелую.
– Нет, позволь мне полюбоваться тобой! Смотреть на тебя – это тоже любовь, так что не сетуй. Ох! – сказала сирена и на мгновение задумчиво встала перед Роланом. – Ох! Ты красив, смел до безрассудства, знатен, благороден. И если я виновата, то это не мешает мне быть счастливой.
Ролан попытался вновь ее обнять.
– Нет, не двигайся, стой, где стоишь. Дай мне вдоволь на тебя наглядеться и насладиться выпавшим на мою долю счастьем. Разве я могла четыре дня назад подумать, что все брошу и буду принадлежать тебе и только тебе? Что не только не буду краснеть от стыда, но, наоборот, стану гордиться этой всепоглощающей, безумной страстью, ради которой, лишь бы чтобы ты был со мной, я готова пойти даже на преступление?
Ах! Как же восхитительно она, эта Анжель, играла свою чудовищную комедию!
Ролан ей поверил. А вы что хотели? Как бы поступили вы в его возрасте? Вот и он не стал возражать, когда она стала холить его, лелеять, восхищаться им, обволакивая своими чарами.
Он, в свою очередь, был нежен, мил и обходителен. Все богатства своей души, все сокровища сердца он без счета бросил к ногам этой женщины, замыслившей самое жестокое, самое злодейское предательство и превратившей любовь в коварнейшую из ловушек.
– Нет, не уходи, – сказала она, – я хочу, чтобы этим вечером ты остался.
– Но я должен идти.
– Почему?
– Меня ждут друзья, они будут волноваться.
– А ты что, ребенок, что они тебя так опекают?
– Никакая это не опека. Просто мы договорились, что каждый день будем встречаться дома.
– О мой Ролан! Останься, умоляю тебя.
И наша дама, чтобы вынудить возлюбленного остаться, прибегла к самым искусным приемам, на какие только способна прелестная обольстительница. Она кошечкой прильнула к нему и стала соблазнительно улыбаться, обвила его шею своими обнаженными, белыми руками и зашептала на ушко самые пылкие возражения.
Наполовину уступив перед лицом такого обаяния и артистизма, Ролан тем не менее все еще держал оборону. Тогда женщина прижалась к юноше еще теснее и завертелась вокруг него ужом. Несколько минут, после обмена нежнейшими поцелуями, Коарасс вымолви столь желанные для нее слова: – Я остаюсь.
Ролан никуда не пошел. И даже остался дольше, чем нужно было, потому что на следующее утро, опьяненный окружавшей его атмосферой любви, вновь уступил сирене и больше не заикался о том, чтобы уйти, а Анжель только этого от него и добивалась.
Тем временем Годфруа, в чьем сердце жили лишь две страсти – глубокая, пылкая, неувядающая любовь к Филиппине де Женуйяк и лютая ненависть к баронессе де Мальвирад и Маталену, – отправился к помощнику королевского прокурора – господину де Кери.
Несчастный судейский был совсем плох. У изголовья его постели за развитием болезни внимательно следил доктор Мулинье.
– Что это может быть за хворь? – спрашивал он себя. – На сибирскую язву не похоже.
Годфруа подошел к больному, который поприветствовал его взглядом, и внимательно осмотрел опухшие участки рук и груди. На коже уже кое-где стали появляться небольшие синюшные пятна. Распухшее лицо было мертвенно-бледным, непомерно большие губы едва открывались при каждом вдохе и выдохе.
– Не соблаговолите показать мне вашу ладонь? – спросил он.
Не дожидаясь ответа, юноша схватил руку больного, разжал плотно сжатые пальцы, присмотрелся к крохотной дырочке, ставшей причиной болезни и теперь грозившей вот-вот обернуться гангреной, и воскликнул: – Черт возьми! Это же яд.
Эскулап смерил его презрительным взглядом.
– Какой яд? – спросил он.
– Доктор, я осведомлен и о вашей учености, и о заслугах. Но есть вещи, перед которыми бессильна вся европейская наука.
– Вот как?
– Да, доктор, и чтобы познать тайны некоторых болезней, нужно окунуться в одиночество Нового Света. На самом деле господина де Кери отравили. Укол был сделан преднамеренно с помощью небольшого приспособления с ядом, которое преступник держал в руке.
– Осмелюсь повторить свой вопрос: что это за яд?
– Индейцы с Ориноко пользуются им для изготовления отравленных стрел.
– Кураре?
– Совершенно верно.
– И противоядия от него, стало быть, нет, – добавил врач.
– Отчего же? Есть.
– Какое же?
– Вот это!
