– Так вот, в те времена я был на короткой ноге с половиной бордоских бандитов, знал об их прошлом и совершенных ими грехах. Два десятка из них по моему первому приказу были готовы броситься в огонь, тем более, если бы я заплатил им несколько экю. Одним словом, сударь, вы, должно быть, слышали обо мне. Я – Жан де Кадийяк.
– Тот самый, который вместе с господином де Блоссаком вытащил моего отца из тюрьмы?
– Он и есть.
– Вашу руку, сударь.
– С удовольствием. Но Жан де Кадийяк – мое прозвище, на самом деле меня зовут Монсегюр. И клянусь, я всегда с честью нес это имя, и в повседневной жизни, и в бою, бок о бок с моим полковником, особенно после того, как революция дала мне, солдату, надежду когда-нибудь стать командиром.
– И что вы намереваетесь делать?
– Завтра утром, один-единственный раз, я вновь выступлю в обличье Жана де Кадийяка. И уверяю вас – не пройдет и двух суток, как мы узнаем и где прячут вашего брата, и где томится маленькая Эрмина, и что случилось с Годфруа.
– Я в этом деле вам понадоблюсь?
– Нет, мне лучше действовать одному. Отправляйтесь домой, ложитесь спать и спокойно ждите новостей.
– В таком случае – до свидания, Жан де Кадийяк.
– О нет! Не называйте меня так. Вы должны понимать, каких нечеловеческих усилий мне стоило открыть вам эту страшную тайну. И умоляю вас, ради бога, не делитесь ни с кем тем, что вы сегодня узнали.
– Клянусь вам, майор.
– Благодарю вас и до свидания. Завтра утром можете отправиться в полицию и подать на Маталена жалобу, но после полудня ждите меня дома. Причем имейте в виду – это ожидание вполне может затянуться до полуночи. Главное, не удивляйтесь, если увидите меня в наряде, который покажется вам странным.
– Не беспокойтесь.
Вот так, за разговором, друзья вышли к плас де Турни, откуда юный Кловис отправился домой, в то время как майор направился в сторону небольшой площади Сен-Реми.
Монсегюр, или, если угодно, Жан де Кадийяк, не ошибся. Приспешников и помощников для реализации своих низменных планов Меротт действительно набирала среди самых темных личностей города Бордо.
Но этому храброму солдату было мерзко вновь опускаться, пусть даже ненадолго, на то дно, в котором он вырос. Майор с гордостью вспоминал, как проявил истинное благородство в тот день, когда ему выпало защитить ребенка – и это он, человек, который вначале пошел по такой кривой дорожке! Этим ребенком был сын маркизы де Босежур, точнее, Фелисите Деконб.
С тех пор Монсегюр жил честно и по совести. И больше не совершил ни одного поступка, за который его можно было бы упрекнуть.
Человек пылкий и храбрый, он не мог не оказаться в армии, которая ежедневно вела сражения. Битва стала его стихией.
Оттрубив положенный срок в унтер-офицерах, в Ваграме[19] он дослужился до младшего лейтенанта. В начале русской кампании Монсегюру присвоили чин лейтенанта, под стенами Москвы – капитана, после битвы при Лютцене[20] он стал командиром эскадрона.
В Ватерлоо Наполеон повысил его до подполковника, но этот чин впоследствии так и не был признан.
Поэтому в отставку он вышел майором.
Чтобы никогда не краснеть перед полковником, Монсегюр похоронил Жана де Кадийяка раз и навсегда.
Теперь, двадцать шесть лет спустя, старому солдату было очень трудно вновь извлечь на свет божий эту свою былую ипостась. Но поскольку речь шла о его давних друзьях, графине де Блоссак, Коарассах и Мэн-Арди, он действовал решительно.
Баронесса де Мальвирад даже не подозревала, что ей предстоит схватка с самым опасным и безжалостным из всех ее старых врагов.
Меротт, как мы уже видели, хотела одним выстрелом убить двух зайцев – во-первых, отомстить, о чем она неоднократно заявляла в нашем присутствии, во-вторых, провернуть крайне выгодное дельце и присвоить огромное состояние старого Самюэля, с помощью которого эта злодейка собиралась откупиться или избавиться от сообщников.
В первую очередь ее интересовали как раз эти десять миллионов, именно из-за них она затеяла всю эту интригу и теперь пыталась довести ее до конца с таким ожесточением и пылом. Ведьма хотела заманить своих врагов в тщательно расставленные сети и когда последний из них падет от нанесенного ею удара, завладеть наконец сказочным сокровищем, к которому она так страстно стремилась.
Матален прибежал домой, с трудом переводя дух, и тут же поспешил в спальню, где слуга Каде помог ему раздеться.
Уже собираясь лечь в постель, маркиз обратился к лакею и спросил:
– Скажи мне, Каде, тебе в голову когда-нибудь приходила мысль о состоянии в десять миллионов?
Услышав этот вопрос, бедняга Каде широко открыл глаза и глупо ухмыльнулся: – Господин маркиз изволит надо мной смеяться?
– Нет, Каде, это просто вопрос, не более того.
– Значит, они, эти десять миллионов, существуют в действительности? – спросил Каде.
– Еще как существуют, Каде! На свете есть один старый еврей, доживший почти до ста лет, которому они и принадлежат. Как думаешь, можно дожить до столь преклонного возраста, имея десять миллионов?
