— Претензия в том, Николай Семенович, — так же просто и даже сочувственно ответил Габа, — что получился у вас в результате мир, в котором управляют две комиссии — КОМКОН-1 и КОМКОН-2. Формально одна отвечает за внутренние угрозы, а вторая за внешние. На самом деле одна блокирует прогресс, а другая — регресс. Возникает общество счастливых посредственностей, подвешенное в пустоте. Идеально гармоничное общество умеренного познания. Все свои крайности оно благополучно разбрасывает по галактике. Но тогда происходят две поистине ужасные вещи, ай, ай, какие ужасные. Первая — в обеих комиссиях оседает некоторое количество сверхчеловеков, очень умных, никто не спорит, вот лично вы очень умный человек, все знают, как я вас уважаю. Но рано или поздно КОМКОН начнет убивать, скорее второй, чем первый, но первый просто дольше раскачивается. Внешней разведке всегда дозволяется больше. А вторая неприятность, Николай Семенович, та, что на некоторых планетах возникает дуга, то есть пресловутое опережающее развитие вызывает гиперкомпенсацию. Выступы надо срезать, это закон природы, его не вы придумали и не Братья Основатели, а гомеостатическое мироздание. И там, где обитает криминальный элемент под присмотром некоторых ушастых, вроде как на Саракше, вспыхивают непредвиденные восстания. А там, где обитает интеллектуальная элита, вроде как на Радуге, возникает Волна. Тоже, кстати, предсказанная некоторыми догадливыми людьми. «Осада! приступ! злые волны, как воры, лезут в окна. Челны с разбега стекла бьют кормой. Лотки под мокрой пеленой, обломки хижин, бревны, кровли, товар запасливой торговли, пожитки бледной нищеты…» — родное Детское, и ты! А потому что нечего, нечего, Николай Семенович, вечно давить болото гранитом, рано или поздно помчится к морю против бури, не одолев и так далее. И среди всего этого ходит какой-нибудь задумчивый Габа — или еще более задумчивый Олешкевич — и говорит: вот сейчас-то да, сейчас-то, может, обойдется, а лет через сто? А тогда-то шиш! И пока вы не побыли под Волной, вам кажется, что вы можете эвакуироваться. А когда вы под ней полежали в компании нескольких невинных деток, вы отчетливо понимаете, что нет, шалишь, — никогда и никому вы больше не позволите тут построить ничего подобного. Потому что нельзя каждый раз устраивать конец света в оплату вашего прорыва. И больную эту систему я воспроизводить не дам, потому что любая естественность лучше Волны.
— Очень красиво, — кивнул Вятич. — Просто любая естественность приводит к тому же самому. Нет и никогда не будет общества, во главе которого не оказались бы КОМКОН-1 и КОМКОН-2.
— Вот на это мы и посмотрим, — убежденно ответил Габа.
— Да смотри, обсмотрись. Разве что ты нарыл тут в ваших пещерах какую-нибудь интересную негуманоидную форму жизни… каких-нибудь квинтян, а?
Видно было, что впервые за время разговора ему стало по-настоящему интересно. Видно было, что в мозгу у него уже нарисовалась схема: подобно тому, как древний Фоменко спрессовал все века истории в одно тысячелетие, он уже спрессовал все планеты Великого Кольца в одну Радугу, и теперь у него здесь обитали квинтяне; ну, что поделаешь, редукция была их главной реакцией на действительность, без этого в КОМКОН не брали. Ни в первый, ни во второй.
— А хоть бы и квинтян, — сказал Габа, снова улыбаясь своей широкой улыбкой. 16.
— Я больше всего боялся, — сказал Марк, — что не успею рассказать ей всего. Ей-то двадцать три года, а мне надо было рассказать про семьдесят. Но оказалось интересное. Оказалось, что мне почти не о чем говорить, а у нее была огромная жизнь, из которой она почти все помнила. Так что говорила в основном она, а после… ну, после уже и говорить почти не надо.
— Погоди, — перебил Пишта. — Мне важно. Если это метафора, то одно дело. Едина плоть, почему не быть единой душе? Но если у вас действительно общая память…
— Общая, — кивнули Марк и Постышева абсолютно синхронно. Это общение, похожее на плавание или фигурное катание, отчасти умиляло Пишту, но начинало и раздражать, ему виделась тут какая-то искусственность, как в большинстве счастливых семей. Он любил Линду, а как же, но мог без Линды. Возможно, он немного завидовал, но в самой глубине ума понимал, что не хотел бы таких отношений и даже видел бы в них, пожалуй, посягательство на индекс P.
— То есть ты не можешь спрятать от нее даже…
— Выяснилось, — сказала Постышева, — что ничего особо стыдного. Ну то есть как-то после Волны все эти вещи перестали иметь смысл. Человеку почти нечего стыдиться, понимаешь?
— Слушай, — тут Пишта заколебался, но в разговоре столь существенном соображения такта ничего уже не значили. — Я начинаю думать, что вся теория воспитания может уложиться в три часа. В те три часа, в которые люди будут ждать Волну, а потом приходить в себя. По крайней мере эмпатия будет полная и навеки.
