Он быстрыми шагами удалялся от бедной, но чистой лачуги Айши, думая лишь о ее словах. «Нам нечего им противопоставить». Каюм знал наверняка — это не так. Но действовать предстояло очень быстро, пока до них не дошли демоны в форме. При мысли об алхимии Каюму становилось плохо — это было то, что Бог Ишвара порицал и предписывал своим сынам и дочерям не иметь к этой мерзости ни малейшего отношения. Но при мысли о государственных алхимиках становилось еще хуже — это были вполне конкретные средоточия зла и греха, впустившие в свои тела, разумы и души монстра, который выпьет без остатка и их, и тех, кто встанет на пути у этих безжалостных машин для убийств.
По Ишварской земле ходили разные слухи. Одни были убеждены, что их решили стереть с лица земли — иначе для чего бы с такой немыслимой жестокостью убивать всех — или почти всех: исключение обычно составляли разве что совсем молодые женщины и девушки, и лишь изредка — мужчины — и стирать с лица земли их поселения? Другие пытались выдвинуть иные теории, но их голоса в последнее время звучали совсем робко и неуверенно.
—…Каюм! Обойдешься без оружия! — молодой парень зло сверкнул на него алыми глазами.
Еще несколько мужчин переглянулись и недобро рассмеялись. Каюм сжал кулаки:
— Это еще почему? Мне этих супостатов, по-вашему, голыми руками на части рвать?
— А это, Каюм, потому, что когда белорожие откроют по нам огонь, — раздатчик приблизил искаженное злостью лицо к лицу Каюма, — ты первый не выстрелишь. Вдруг там окажется твой сыночек?..
Он вытер пот со лба. Воспоминания, давным-давно похороненные за чередой кровавых картин, написанных кровью — и ишварцев, и аместрийцев — на пустынной земле, казались поблекшими, выцветшими, чужими. Словно не его сын некогда поехал учиться в Военную академию Централа, а через пару лет после начала войны попросту перестал отвечать на письма — словно и не было его никогда. Но даже столько лет спустя, когда Каюм Арбер шел сражаться, устраивать диверсию или передавать информацию, он боялся одного. Того, что раз за разом являлось ему во снах.
Каюм замер перед хижиной, стоявшей на самой окраине их района — дальше начинался округ Канда. Он был уверен — даже если сейчас они решатся на этот страшный грех, бог простит их. Он милостив, а перед лицом самой смерти не использовать все возможные способы для спасения Ишвара точно так же было бы преступлением. И перед народом, и перед Богом, этот народ избравшим. Главное, чтобы все получилось.
…Солнце восходит из-за холмов, но, хотя его лучи несут с собой жар, способный расплавить даже кости, отчего-то холодно. Нур ежится и оглядывается в поисках брата или дома тетки, но кругом лишь пустыня, с одной стороны бескрайняя, с другой ограниченная грядой холмов, и Нур не уверен — не мираж ли это? Солнце ползет наверх, отчаянно стремится к зениту — слишком быстро, стремительно, от чего тень Нура съеживается, укорачивается и вот-вот грозит исчезнуть вовсе. Он оглядывается, но вокруг по-прежнему ни души — ни звука, ни запаха… И вот он, опустив глаза на готовую сдаться безжалостному солнцу тень, замечает еще одну — длинную, острую. Поднимает взгляд — но свет становится таким ярким, что без боли и не посмотреть. Все, что он замечает — ненавистная синяя форма да протянутые к нему руки…
— Нур, дитя мое, — причитала Айша, вытирая холодный пот со лба мальчишки, который наконец проснулся и теперь жадно с присвистом глотал прохладный ночной воздух. — Все кончено. Это просто сон.
— Нет, — одними губами зло возразил тот, потирая шею — горло болело от так и застрявшего в нем крика.
— Ну-ка, — строго прищурилась тетка, — глаза уже на мокром месте! Ты же мужчина!
Нур сжал до боли зубы. Уж он-то умеет не плакать! Он, в отличие от глупого младшего братишки, не проронил ни слезинки, когда расстреляли отца, а тетка Айша, затыкая рот платком, пряталась вместе с ними в погребе, а после выла в голос. Он не расплакался, когда нашел истерзанный труп матери, лежащий под солнцем в неестественной позе, изодранной одежде, а в глазах ее застыли такие первобытные ужас и боль, что у Нура разом весь воздух из легких вышибло. Но сейчас он впервые почувствовал себя одиноким. Тем, кого покинула радость и надежда, кому, если что, некуда возвращаться. Раньше молитва помогала ему, окрыляла, давала точное знание — он не один, у него есть Бог и его народ, то теперь он лишь слышал безумный смех и видел перед глазами отвратительную синюю форму.
— На вот, выпей еще, — Айша всунула в его безвольные ладони кружку с отваром душистых трав. — И поспи.
Он вздрогнул, проливая часть горячей жидкости прямо на постель, а потом резко отставил чашку на небольшой импровизированный столик.
— Нет, — голос неожиданно прорезался. — Не буду спать. Тетя Айша, а где Гаяр?
— У Элай, в соседнем доме, — с явным неудовольствием ответила тетка. — Утром свидитесь.
— Нет, я сейчас пойду, — надулся Нур. — Вдруг что-то случится?
— Что же по-твоему может случиться? — Айша стала говорить тише, но от ее тона Нуру стало не по себе.
— Мало ли, — дернул костлявыми плечами тот. — Война.
