И Войницкий, который удачно подгадал момент, чтобы на этих словах оказаться за спиной Алексея, попытался покровительственно похлопать его по плечу. Алексей сжал зубы, но сумел увернуться от руки так, чтобы не дать и намёка на грубость. Войницкий изобразил затейливый жест. Потянуло неприятным холодком дежавю.
— А если вспомнить их дуэль… Но оставим это, господа, наши размышления абсолютно беспочвенны и не имеют смысла, также как чувства этого ефрейтора или кто он там?
И далее последовали долгие и жаркие дискуссии способна ли солдатская душа к любви, и как произошло такое падение нравов. Войницкий только усмехался: история выдалась превосходной, от былой скуки не осталось и следа.
За этот день Алексею пришлось выслушать немало подобных предположений. Со страхом он подумал, каково придётся Павлу в свою очередь выслушивать это тотчас же после выхода на службу, а ведь с ним церемониться как с офицером не будут и могут высказать и более грязные вещи. Все подобные шутки несомненно являлись полным бредом, но даже в нём они зародили мысль, что возможно… Возможно, Павел на самом деле влюблён в него. Мысль казалась дикой и невозможной, но чем дальше Алексей думал о ней, тем больше ему казалось, что это могло быть. Он начал было припоминать все ставшие теперь подозрительными случаи. Павел не отвечал прямо на вопросы, Павел не считал зазорным отношения в его книжках и Павел не прикоснулся к девушкам в публичном доме, хотя по его словам, в отличие от Алексея девственником он не был. И он пожертвовал своим здоровьем ради него. Алексей тут же устыдился своим мыслям, думать такое было совсем непохоже на него и абсолютно неосмотрительно. Видимо, на нём сказались всеобщие разговоры. Алексей потряс головой, выбрасывая ненужное, и задумался, как бы он мог лучше помочь Павлу. Выходило, что никак. Он мог бы подать в отставку, но и на его наивный взгляд такое бы только усугубило слухи, а, значит, повредило Павлу.
День Павла прошёл однообразно. Выспаться он успел, но глаза всё равно резал яркий проходящий сквозь портьеры свет солнца, голову словно сжимало тяжёлым обручем, а про спину не стоило и говорить. Он не мог счесть количество раз, когда он просыпался из-за боли и потом долго лежал с закаменелым телом, пытаясь вернуться в спасительное небытие. На спине всё опухло, и перевернуться с живота он так и не решился. Слишком всё болело.
Послышались шаги человека, который явно старался идти тихо, но был потяжелее Павла, так что он легко определил, кто это был, до негромкого оклика.
Кровать скрипнула из-за перемены веса — Павел приподнялся на локтях. Вспыхнули свечи, яркий огонь ожег привыкшие к полумраку глаза. Фигура Алексея стала казаться куском черной головёшки, живой головёшки, которая подошла к нему и приглушённым голосом спросила:
— Ты живой, Павел?
Приходилось смотреть значительно снизу вверх. В глубине глазниц заболело из-за слишком сильного угла. Двигаясь крайне осторожно, словно с каменной спиной, если бы камень мог испытывать боль, Павел спустил ноги и сел на кровати. Посмотрел на виноватое лицо Алексея. Н-да, судя по всему, ничего хорошо он не услышит.
— Что нового?
— Ничего. Все только об одном и говорят, — правильные черты лица пренебрежительно сморщились.
В вырвавшемся из сомкнутых губ смешке почти не было горечи.
— О, я не сомневаюсь. Ты будешь как французская звезда салона — на обсуждении в ближайшее время.
— Как ты можешь шутить в таком положении?
— А что? Предпочтительнее плакать в твою подушку?
Алексей вспомнил некоторые предположительные подробности из их возможного времяпровождения, которые смачно обсасывались. Удержал выдох, из-за чего тот вышел похожим на всхлип. Шёпотом ответил:
— Некоторые так и считают.
Павел такой ответ не понял. Посмотрел на него, соображая, к чему ведет Алексей. Но тот смотрел куда-то в сторону сапог. И только когда молчание приобрело почти материальную тяжесть, ответил:
— Люди… болтают о нас всякое.
— Конечно болтают, мы так знатно оскандалились.
— Почему они придумали такую грязь?
Павел пожал плечами и тут же пожалел об этом. Задохся и замер, вспоминая как дышать, а не задерживать дыхание, чтобы противостоять сжигавшему заживо его спину огню. Проморгался — глаза заметно увлажнились — и ответил:
— Им хочется… сплетен…
Вид Павла, задыхающегося от боли, поверг Алексея в ужас. Любые мысли о всевозможных сплетнях отступили на второй план. Терпящее боль и усердно скрывающее её лицо брата не внушало ничего хорошего. Воспоминания о том, как Павел горел словно в лихорадке на декабрьском морозе, были слишком свежи. И снова Алексей виноват перед ним.
Рука Павла потянулась пригладиться, но он передумал и остановился. Плечо заныло, хотя пригладиться хотелось так, что казалось, будто в ладони что-то зудит. Что там люди считают и причём тут подушка Алексея, он так и не понял, но списал на то, что в его нынешнем состоянии быстрым соображением он не отличался.