Как очень многие люди, презирающие чужой авторитет, Большой Джим не терпел, когда его собственный ставили под сомнение. И Салли с Патриком, разумеется, хватало ума этого не делать. Чего не скажешь о городских мальчишках, игнорировавших таблички “НЕ ВХОДИТЬ”, развешенные через равные промежутки вдоль всей чугунной ограды, – таблички, на которые – вот парадокс – так удобно поставить ногу, перелезая через забор. И хотя эти мальчишки были, пожалуй, наименьшей угрозой, отец Салли и Патрика убедил себя в обратном и рассказывал каждому, кто был готов его слушать, что если этим маленьким говнюкам разрешать носиться по парку, играть в футбол и топтать нетронутые газоны, его уволят. Он словно и не понимал, что допекать Большого Джима Салливана им нравится куда больше футбола. Настолько же ловкие и проворные, насколько он был медлителен, неуклюж и – в зависимости от часа – хмелен, они неизменно подзадоривали его погнаться за ними. А когда Большой Джим пускался в погоню, мальчишки прыскали, как тараканы, в разные стороны, вынуждая его гадать, кого из нахалов преследовать, – хотя, в общем, какая разница. В этом конкретном стаде не было слабых гну, да и Большой Джим не был тем львом, каким себя воображал. Больше всего мальчишки любили подпустить его поближе, кто-нибудь притворялся, будто упал или подвернул ногу, и в последний момент вскакивал, точно газель, перемахивал через забор, спрыгивал по ту сторону – не достанешь – и громкой имитацией пердежа вознаграждал своего преследователя за труды. Мальчишки дивились, как легко их проделки доводили Большого Джима до белого каления. Может, он ненормальный? Почему он изо дня в день ведется на старые трюки, точно и не способен учиться на собственном опыте, пусть даже столь неудачном? Они наслаждались, как могут только мальчишки в тринадцать лет, его бессильной злобой, наверное прозревая в этом мужчине большой мир взрослых, куда им еще предстоит войти и где правила устанавливают и приводят в исполнение дураки всех мастей. Если так посмотреть, получается, дразнить Большого Джима Салливана – моральный императив? Должно быть, им так и казалось, учитывая, что от Джима их отделяла кованая ограда.
Разве могла такая изощренная забава не завершиться бедой? Разве нельзя было предсказать, что рано или поздно кто-нибудь из мальчишек сорвется с забора? Так оно и случилось. Чугунный штырь, венчавший ограду, вошел парнишке под подбородок и вышел из раскрытого в изумлении рта. Двое его друзей утверждали, что это не несчастный случай и мальчик нипочем не соскользнул бы, если бы этот верзила не тряхнул хорошенько ограду. Большой Джим всё отрицал, говорил, что чугунная ограда слишком тяжелая и прочная, ее не тряхнешь. Как бы то ни было, мальчишка висел, точно рыбка, попавшаяся на крючок, руки его сперва лихорадочно дергались, потом обмякли, повисли безжизненно вдоль тела. Вызвонили пожарных, и после нескольких жутких и тщетных попыток те наконец сняли со штыря парнишку – в состоянии глубокого шока. Как ни странно, он выжил.
Но случившееся стало последней каплей и стоило Большому Джиму работы – казалось, он напророчил, из-за чего его уволят. Послушать Салливана, так он лишился работы ровно из-за того, что эту самую работу выполнял, и разве же это справедливо, черт побери? Можно подумать, во всех остальных отношениях он был образцовый работник. Большой Джим не понимал, почему этот инцидент вызвал у горожан такой взрыв праведного негодования. Все на него ополчились, как будто он сделал что-то плохое. Теперь, когда он не может предложить им комнату в “Сан-Суси”, его бывшие друзья, все как один неблагодарные, ведут себя так, словно он чудовище. Значит, они все это время завидовали его положению и теперь упиваются его несчастьем. Поневоле всерьез усомнишься во всем человечестве скопом.
Лишившись должности в “Сан-Суси”, Большой Джим постепенно спивался. Если раньше он выпивал в компании, то теперь пил в глубоком одиночестве – молча, угрюмо, злясь на весь свет и жалея себя. Главный удар его дурного настроения, как всегда, принимала на себя жена, хотя и Салли получал свою долю словесных и физических унижений. “Не огрызайся, – умоляла его мать в те немногие разы, когда он за нее вступался. – Хуже будет”. Салли считал, что это несправедливо. Слабость и страх провоцируют и подогревают отцову злость не меньше, чем отпор. И Патрик тому доказательство. Он частенько принимал сторону отца – причины такого поведения Салли не понимал, – хотя ему доставалось наравне с братом. Правда, Патрик был двумя годами старше, а значит, раньше покинет их дом на Баудон-стрит. В то время Салли считал брата трусом за то, что тот бросит мать, но, когда пришла его очередь, поступил точно так же.
