В каком-то смысле он ушел из дома даже раньше, чем это сделал Патрик. В старших классах Салли увлекся футболом, и Клайв Пиплз, муж мисс Берил и тренер школьной команды, впечатленный его бесстрашием, взял его под крыло. Они с женой (та учила Салли в восьмом классе) открыли перед ним двери своего дома, и к выпускному классу он проводил у них на Верхней Главной больше времени, чем у себя на Баудон-стрит. Салли как мог старался не быть обузой и платил тренеру и мисс Берил за доброту: зимой чистил от снега их дорожки и площадку перед гаражом, летом косил газон, осенью сгребал горы листьев, летевших со старых вязов вдоль улицы, – словом, делал всё то, чем в противном случае пришлось бы заниматься их сыну, Клайву-младшему, тихому мальчику четырьмя годами младше Салли, явно довольному, что Салли взял на себя обязанности старшего брата. Клайву меньше забот. Салли не только мастерски обращался с инструментами, но и не боялся браться за то, чего пока не умел делать, и Клайв-старший радовался, что парнишка растет рукастым. Одна мисс Берил понимала, почему Салли так себя ведет. Он хватался за любую работу, лишь бы не возвращаться на Баудон-стрит. Сразу после окончания школы поступил на военную службу, но родителям сообщил перед самым отъездом. Мать, возможно, и догадывалась, но точно не знала.
– Ты уезжаешь? – повторяла она, ошарашенная известием.
Салли с вещмешком за плечом стоял на кухне. Выражение лица у матери было такое, будто отец вот-вот залепит ей очередную звонкую оплеуху.
– Ты остаешься? – бессердечно парировал Салли.
Она испуганно посмотрела на гостиную с задернутыми шторами, где отец, как всегда, сидел перед телевизором – правда, выключив звук. Салли не помнил, когда они с отцом последний раз разговаривали, но не сомневался, что старик слушает, хоть и притворяется равнодушным.
– Зачем бы мне уходить?
На самом деле она, конечно, имела в виду другое: “Куда я пойду? Как я буду жить? И на что?” Ответов на эти вопросы у Салли не было, и он сказал матери то, что она знала и без него:
– Он обращается с тобой как с собакой. Даже хуже.
Мать снова испуганно покосилась на гостиную.
– У него просто характер тяжелый, только и всего.
– Нет, он злобный, трусливый и глупый. И это еще когда трезвый. “Выйди сюда, старик, – думал Салли. – Если тебе не нравятся мои слова, выйди сюда и получи по заслугам”. Он был готов, если надо, снять вещмешок и сцепиться с отцом прямо на кухне.
– В глубине души, – возразила мать, – он нас любит.
– Неправда.
– Если и я уйду, у него никого не останется, – жалобно прошептала мать.
– Он не стоит того, чтобы у него кто-то был.
Мать взяла Салли за руку.
– Тебе необязательно быть жестоким, – проговорила она, – только потому, что мир жесток.
Неужели, подумал Салли. Он-то как раз пришел к противоположному выводу. Америка того и гляди вступит в войну, и он примет в ней участие. Значит, ему придется быть жестоким, это он понимал. А потому Салли, расцеловав на прощанье мать, ушел, даже не заглянув в гостиную, проявил ту самую жестокость, от которой его предостерегала мать.
К несчастью, его жестокости не хватило на то, чтобы уехать из города, не попрощавшись с мисс Берил. Правда, Салли подумывал об этом. В отличие от мужа, мисс Берил не обрадовалась, услышав, что Салли идет служить. Он спросил ее почему – уж не считает ли она надвигавшуюся войну ошибкой, и мисс Берил ответила: все войны в той или иной степени ошибка, но главное даже не это. Мисс Берил, бесспорно, боится, что его убьют, но не в этом дело. По-настоящему ее пугает, пояснила мисс Берил, то насилие, которое Салли учинит над собой. Он подвергает опасности не только себя, но и свою личность, ту самую личность, о которой Торо писал, что ее надо оберегать и защищать, ту личность, чье верховенство утверждал Эмерсон. (В восьмом классе на уроках мисс Берил они читали и “О гражданском неповиновении”, и “Доверие к себе”). От молодых, продолжала мисс Берил, вечно требуют рисковать собой настоящими, хотя у них еще не было случая толком себя узнать. По ее мнению, несправедливо просить их поставить на кон нечто такое, о чем они даже не подозревают и уж тем более не знают ему цены.
– И еще, – добавила мисс Берил, – я боюсь, что ты руководствуешься ошибочными соображениями.
– Как вы думаете, почему я иду служить? – спросил Салли (ему было любопытно, насколько хорошо она его понимает).
– Подозреваю… – мисс Берил вздохнула, – потому что ты молод и не знаешь, что еще делать.
Салли и впрямь был молод, но не любил, когда ему на это указывали, и ему тем более не нравилось, что эта крохотная сутулая женщина, которая так добра к нему, вдобавок еще и мудрая, и не просто мудрая, а видит его насквозь. Она как-то всегда ухитрялась взять над ним верх, и Салли ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к юношеской браваде, которой он на деле не ощущал.
– А мне вот кажется, – заявил Салли, – что кто-то должен указать Адольфу на дверь.
Мисс Берил в ответ улыбнулась ласково и понимающе, будто хотела сказать, что, как обычно, видит его насквозь.
