По целому ряду причин Салли не хотел покупать тот пикап, на котором ездил ныне благодаря “Автомобильному миру Гарольда”. Во-первых, даже без снежного плуга эта машина была ему не по карману. Во-вторых, прежний владелец пикапа, кем бы он ни был, холил его и лелеял. Нигде никакой коррозии, даже обивка не порвана. Снаружи на краске ни царапинки. Правда, пробег почти шестьдесят тысяч миль, но Салли видел, что мили явно выдались легкие, и не доверял им. Вполне вероятно, на этом пикапе никто никогда не работал, а ему-то надо работать. Салли считал, что пикапы совсем как люди. Если с самого начала их холить и лелеять, избалуются и подведут в трудную минуту. И он решил сразу показать пикапу, что прежняя хорошая жизнь закончилась. В первый же день, сдавая задом, Салли случайно врезался в столб, разбил красный отражатель на задней фаре и помял бампер. На следующей неделе, открывая водительскую дверь, впечатал ее в пожарный гидрант у букмекерской конторы, куда заехал поставить обычную тройку; на краске остался заметный скол. Предыдущий хозяин пикапа, чтобы защитить кузов, постелил туда резиновый коврик – полная глупость, по мнению Салли. Ему нравилось слушать, как гремят инструменты, когда он в конце рабочего дня швыряет их в машину. Звук, с которым лом отскакивает от платформы кузова, ласкал слух Салли, и он не намерен был лишать себя удовольствия. Первый раз, бросив гаечный ключ на коврик, он не услышал ничего, подумал, что промахнулся, и обошел автомобиль, высматривая в чудом уцелевшем сугробе отверстие в форме гаечного ключа. Ничего не обнаружив, все-таки заглянул в кузов и увидел ключ на резиновом коврике. На следующий день Салли за двадцать долларов продал коврик сыну Рут, Грегори, чтобы его подбодрить. После матча Бат-Шуйлер Грегори вылетел из школы, устроился складским рабочим в новый супермаркет у федеральной автомагистрали и купил себе пикап, чтобы туда добираться. Коврик ему понравился. На коврике и надувном матрасе в кузове пикапа можно заниматься сексом. Теоретически.
И когда часов в десять утра Салли с Уиллом вышли из закусочной и забрались в пикап, Салли с удовлетворением отметил, что машина по виду, ощущению и даже запаху все больше смахивает на ту, которая могла бы принадлежать ему, а не на ту, которая ему не по карману. Окна были приятно грязные, на полу скопились пластмассовые стаканчики из-под кофе и газеты с отпечатками грязных ботинок. Уилл, видимо, тоже пришел к выводу, что машина все больше похожа на ту, которая могла бы принадлежать его деду, и в салон забирался осторожно, посматривая под ноги, точно в полу под газетой могла оказаться дыра.
Салли повернул ключ в замке зажигания, попятился было из переулка позади закусочной, но мальчик сказал: “Дедушка, мой ремень”, Салли затормозил и пристегнул внука.
– Вот так, – сказал Салли. – Если твоя бабушка узнает, что я вожу тебя без ремня, мне конец, правда же.
– И мама тоже, – уныло добавил Уилл.
– Ты с ней разговаривал? – спросил Салли, отпустил педаль тормоза и вновь принялся сдавать задом.
– Она звонила вчера вечером. Они кричали друг на друга, – смущенно признался Уилл.
– М-м-м-м, – промычал Салли. – Все равно
Мальчик промолчал.
Салли выехал из переулка на Главную и спросил:
– Знаешь что?
Уилл не ответил, и Салли толкнул его локтем:
– Дедушка тоже тебя любит.
Уилл нахмурился:
– Дедушка Ральф?
– Нет, – ответил Салли. – Дедушка я.
– Знаю, – сказал мальчик.
Самое странное, понял Салли, что это правда. Ему нравилось общаться с внуком. В первое утро, когда Питер явился работать в сопровождении Уилла, Салли дал понять сыну, что это не лучшее решение.
– Он не будет мешать, – понизив голос, заверил Питер.
– Дело не в этом, – ответил Салли, хотя дело было именно в этом – во всяком случае, по большей части. – Что, если он поранится?
– Как?
– Например, ты промахнешься молотком по гвоздю, он отскочит и попадет парню в глаз. Твоя мать убьет нас обоих.
Питер покачал головой:
– Кто бы мог подумать? Мой отец беспокоится, что гвоздь отскочит и попадет в его внука.
– Окей, – сказал Салли. – Не хочешь, чтобы я за него беспокоился, не буду.
– Беспокойся сколько угодно, – возразил Питер. – Я всего лишь хочу сказать, что это не очень-то похоже на тебя.
– О тебе я никогда не беспокоился, ты это имеешь в виду?
– Ну… – Питер многозначительно пожал плечами.
Разумеется, он был прав. За все детство Питера Салли ни разу не побеспокоился за него. Отчасти потому, что ему и без этого было о чем беспокоиться. Отчасти потому, что Вера о Питере беспокоилась за десятерых. Отчасти потому, что просто не беспокоился, и все тут. Не удосуживался, не считал нужным, даже радовался, что оказался не у дел, и говорил себе в минуты, когда жалел себя (или вдруг понимал себя?): если бы я участвовал в жизни сына, наверняка все испортил бы.
