Ральф сомневался, что понимает разницу, но спорить не стал.
– Все равно, – сказал он, – не обращай ты внимания на ее слова. Ты же знаешь, что можешь жить у нас сколько хочешь. Это и мой дом тоже, а раз так, то и ты, и твои…
Ральф почувствовал, что продолжать не в силах, голос у него осекся от огромной любви ко всем присным. Осекся от любви. И только от любви.
Питер всмотрелся в лицо отчима.
– Как тебе это удается, пап? Как ты это терпишь?
Такое признание его заслуг было приятно Ральфу, но он не представлял, что ответить Питеру, не признав его правоту.
– Я все улажу, – заверил он. – Она никогда долго не злится. К вечеру… – Ральф замолчал, вспомнив, с кем говорит. Чужого он убедил бы, что к вечеру Вера успокоится. Но Питер знает мать, а следовательно, не поверит ему. Если уж начистоту, Ральф ни разу не видел Веру настолько расстроенной. – Надеюсь, нам больше не позвонят.
Питер уставился в пол:
– Я понятия не имею, откуда у нее ваш номер.
Но вообще-то это была неправда. Вчера вечером он сообразил, что на День благодарения звонил Дейрдре за ее счет. Видимо, его номер оказался в присланной ей квитанции. Звонки беспокоили Питера, но больше всего он боялся, что Дейрдре исполнит угрозу и заявится к ним лично.
– Где ты вообще познакомился с такой женщиной? – полюбопытствовал Ральф.
Этот вопрос не давал ему покоя со вчерашнего дня, когда он ответил на звонок – и пожалел об этом. Знакомых в научных кругах у Ральфа не было, но он полагал, что похожи они на тех, кого показывают по образовательному телеканалу Олбани. Вера любила этот канал и высокомерно посмеивалась над Ральфом, когда он после часа, убитого на очередную образовательную передачу, признавался, что ни черта не понял. Вот он и считал, что все сотрудники университета, где преподает Питер, изъясняются как персонажи из телепрограммы, и оказался не готов к тому, что молодая женщина, беспрестанно названивавшая Питеру и упорно не верившая, что того нет дома, заявила Ральфу: “Окей, только когда он придет домой, спросите у него одну вещь. Спросите, окей? Правда ли, что я сосу лучше всех на Восточном побережье”.
– Мы познакомились на поэтическом вечере, – ответил Питер на его вопрос.
Ральф серьезно кивнул, притворяясь, будто понял.
– И на этих вот вечерах все женщины такие?
Питер не сдержал ухмылки:
– Да, таких на удивление много.
Ральф покачал головой. Он в жизни не был ни на одном поэтическом вечере. Причина, по которой он их избегал – там читают стихи, – всегда казалась ему весомой, но теперь к ней прибавилась другая (хоть в ней и не было нужды). Вера не просила его ходить с ней на поэтические вечера, но однажды, если она особенно на него разозлится и захочет его наказать, с нее такое станется, к тому же образовательный канал ей, похоже, прискучил. Хорошо, что в Бате не бывает поэтических вечеров, но до Шуйлер-Спрингс рукой подать, а уж там их полно, наверное. А про Олбани и говорить нечего. Эта мысль напугала Ральфа. Вот так живешь и не знаешь, что кругом сплошь поэтические вечера.
Просьба женщины уточнить у Питера, правда ли, что она сосет лучше всех на Восточном побережье, так смутила Ральфа, что он ничего ему не сказал. Повторить эти ее слова было не легче, чем признаться, что в молодости ему тоже однажды отсосали. Это случилось в Южной Каролине, а там такое незаконно – и не только потому, что минет был за деньги. Ральф так и не сумел об этом забыть, как о самом страшном, что случалось с ним в жизни. О чем он вообще думал, когда согласился на такое? Теперь, в пятьдесят восемь, он задавался тем же вопросом, что и тогда, в восемнадцать. И отвечал на него так же. Он не знал, как это будет, а когда сообразил, что происходит, поздно было идти на попятный. Во-первых, Ральф воображал, что у каждого из компании будет по девушке. И по комнате. Разные девушки и разные комнаты. Вот как он себе это представлял. А не одна девушка на всех, и не одна душная темная комнатушка. Он представлял себе интимный акт, а не публичное шоу. И наслаждение, а не какое-то ощущение, будто живот скрутило. Он представлял себе двух обнаженных людей, а не полностью одетую девицу, которая обслуживает шестерых парней, а те по очереди спускают штаны до щиколоток и, кончив, натягивают обратно. Он не представлял, что придется выступать перед галеркой, слушать чужие советы, замечания и финальные аплодисменты. Как он позволил себе впутаться в такую мерзость?
