– Фольклор и суеверия не исчезли. Они не отомрут никогда. Человечество в них нуждается, – продолжила она, сделав глоток кофе. – Думаю, сугубо научный мир был бы холодным местом. Между прочим, Юнг также писал о коллективном бессознательном. В каждом из нас таятся архетипы.
Но Страйк, мать которого побеспокоилась о том, чтобы он провел изрядную часть своего детства в удушающей атмосфере курений, грязи и мистицизма, отреагировал резко:
– Ну, как сказать. Я, к примеру, рационалист.
– Людям нравится чувствовать связь с чем-то более высоким, – сказала Робин, устремляя взгляд на дождливое небо за окном. – Наверно, это помогает преодолеть одиночество. Астрология соединяет тебя со Вселенной, правда ведь? А также с древними мифами и идеями…
– И как бы между прочим подпитывает твое эго, – перебил ее Страйк. – Позволяет чувствовать себя не столь ничтожным. «Ты посмотри, как хвалит меня Вселенная». По-моему, вера в то, что у меня больше общего с людьми, родившимися двадцать третьего ноября, чем с кем-либо другим, так же нелепа, как предположение, что человек, рожденный в Корнуолле, лучше того, кто родился в Манчестере.
– Я же никогда не говорила…
– Ты – может, и нет, а мой самый старинный друг говорил, – сказал Страйк. – Дейв Полворт.
– Тот, который бесится, когда клубника не помечена флажком Корнуолла?
– Тот самый. Рьяный корнуолльский националист. Если его подначить, он оправдывается: «Я не говорю, что мы лучше всех», но считает, что право на приобретение там недвижимости должны иметь только этнические корнуолльцы. Если дорожишь своими зубами, не напоминай ему, что он родился в Бирмингеме.
Робин улыбнулась.
– На самом деле то же самое, так ведь? – спросил Страйк. – «Я особенный и отличаюсь от других тем, что родился в этих горах». «Я особенный и отличаюсь от других тем, что родился двенадцатого июня…»
– Хотя место рождения все-таки существенно, – заметила Робин. – Культурные нормы и язык формируют характер. Кроме того, есть исследования, которые доказывают, что люди, родившиеся в разное время года, подвержены разным недугам.
– Значит, Рой Фиппс подвержен кровотечениям потому, что родился… Приветствуем вас! – неожиданно прервался Страйк, глядя на дверь.
Робин повернулась и, на мгновение изумившись, увидела стройную женщину в длинном зеленом платье и головном уборе тюдоровской эпохи.
– Простите меня, пожалуйста! – Подходя к столику с нервным смешком, незнакомка жестом указала на свой костюм. – Я думала, что успею переодеться! У меня была школьная группа… мы задержались…
Страйк встал для рукопожатия.
– Корморан Страйк, – представился он и, взглянув на ее жемчужное ожерелье – копию исторического украшения с инициалом «Б» на подвеске, – спросил: – Анна Болейн, я полагаю?
Смех Синтии перемежался нечаянными всхлипами, которые, притом что она была в возрасте, усиливали сходство с нескладной школьницей. Ее движения, несуразно утрированные, не вязались с летящим бархатным платьем.
– Ха-ха-ха, да, это я! Сегодня у меня всего-то второй выход в облике Анны. Только начинаешь думать, что предусмотрела все-все вопросы, какие тебе могут задать дети, так непременно находится выскочка, который спрашивает: «Что вы почувствовали, когда вам отрубали голову?», ха-ха-ха-ха!
Синтия совершенно не соответствовала ожиданиям Робин, чье воображение, как она теперь сказала себе, рисовало молодую блондинку – стереотипный образ няни-иностранки, выписанной из Скандинавии, – но, быть может, все дело в том, что у Сары Шедлок тоже почти белые волосы?
– Кофе? – предложил Синтии Страйк.
– О… кофе, да, будьте добры, великолепно, благодарю вас! – зачастила Синтия с избытком энтузиазма.
Когда Страйк отошел, она изобразила небольшую пантомиму, показывая, что не может решить, на какой стул ей лучше сесть; Робин, улыбаясь, выдвинула стул рядом с собой и тоже протянула ей руку.
– Ах да, здравствуйте! – усаживаясь и пожимая руку Робин, заворковала Синтия.
На ее худощавом, землистом лице застыла беспокойная улыбка. Радужка глаз, вся в крапинках, неопределенного цвета, выглядела то голубой, то серой, то зеленоватой, а зубы оказались неровными.
– Значит, вы водите экскурсии от имени исторического лица? – спросила Робин.
– Вот именно: как будто я – бедняжка Анна, ха-ха-ха, – ответила Синтия с очередным хохотком-всхлипом. – «Я не смогла подарить королю сына! Меня считали ведьмой!» Дети любят такие рассказы, не так-то просто ввернуть сюда политику, ха-ха-ха. Бедняжка Анна. – Ее тощие руки беспокойно подрагивали. – Ой, я же до сих пор… по крайней мере, это я могу снять, ха-ха-ха!
