– Что?… – в очередной раз произнес Страйк, но не потому, что добивался ответа, а скорее от недоумения. В его жизни она была уникальной женщиной, которая никогда не пыталась его переделать. Но сейчас перед ним стояла не та Робин, которую он знал.
– Ты приперся
– Да им было пофигу, – сумел выдавить Страйк.
Он не слишком отчетливо помнил этот вечер, но был уверен, что уж Максу точно было по барабану, если он перебрал. Макс весь вечер сам подливал ему бухло… Макс поржал над его шуткой, которую сейчас было уже не припомнить. Макс – нормальный мужик.
– …а потом ты обрушился на моего брата и его друзей. И затем, – не унималась Робин, – горланил о моей тайне, которую я не доверяю никому…
У нее навернулись слезы, сжались кулаки, оцепенело туловище.
– …никому, перед чужими людьми, чисто довода ради. Тебе
– Постой, – прервал ее Страйк, – я никогда…
– …
– Я никогда…
– Зачем ты стал меня спрашивать, как я отношусь к «маршам Бэ»?
– Ясн… дело, потому…
– Обязательно было поднимать за столом тему детского порно?
– Да я токо… для поддержа…
– А потом ты просто взял да отвалил – и гори все…
– Судя по всему, – перебил Страйк, – чем быстрее я уйду, тем луч…
– Лучше для
– Как обычно? – повторил Страйк, приподняв брови. – Погоди…
– Сейчас я должна туда вернуться, всех успокоить, всех привести в чувство…
– Никому ты ничего не должна, – возразил Страйк. – Проспись, йопта, если ты…
– Это. Всегда. Достается. МНЕ! – Робин перешла на крик и с каждым словом била себя в грудь; Страйк, заткнувшись от обалдения, уставился на нее. – Это я говорю за тебя «спасибо» и «пожалуйста» нашей секретарше, когда тебе до фонаря! Это я выгораживаю тебя перед другими, когда ты выплескиваешь свое плохое настроение! Это я хлебаю предназначенное тебе говно…
– Так, значит? – произнес Страйк, оттолкнувшись от стоящей машины и глядя на Робин с высоты своего роста. – Откуда что взялось?
– …а ты, при всем, что я для тебя делаю, не можешь прийти трезвым на
– Если хочешь знать, – сказал Страйк, в котором закипала злость, возрождаясь из пепла недавней эйфории, – я был в пабе с Ником, у которого…
– …жена только что потеряла ребенка! Без тебя знаю… А что, интересно, он, мать его, делал с тобой в пабе, бросив ее?…
– Она сама его выставила! – рявкнул Страйк. – Что там она тебе наговорила во время ваших великих сестринских роптаний? Не рассчитывай, что буду перед тобой извиняться за то, что чуть расслабился после тяжелой недели…
– Ну конечно, мне ведь расслабляться не положено, так? Я, конечно, не лишилась половины очередного отпуска…
– Это я-то тебя не благодарил за отработанные часы, когда приезжал из Кор…
– …так что же ты утром на меня окрысился, когда я опоздала, блин,
– Я спал три с половиной часа…
– Зато ты, черт тебя дери, живешь прямо над офисом!
– Все, хорош. – Страйк бросил на землю окурок.
Теперь он сориентировался и зашагал к метро, прочь от Робин, перебирая в уме все, что мог бы ей сказать: и о том, что только вина за непомерную нагрузку, взваленную на ее плечи, удерживает его в Лондоне, когда он должен быть в Сент-Мозе, у теткиного смертного одра; о Джонни Рокби и его утреннем звонке; о слезах Ника и о том, какое это облегчение – выпивать со старым приятелем и сочувствовать его бедам вместо того, чтобы зацикливаться на своих…
– И не трудись, – прокричала Робин ему вслед, – дарить мне цветочки!
– Да ни в жизнь! – гаркнул через плечо Страйк, удаляясь от нее в темноту.
Когда Страйк проснулся в субботу утром с пульсирующей головной болью и мерзким привкусом во рту, ему потребовалось некоторое время, чтобы сложить воедино события минувшего вечера. Помимо воспоминаний о приступе рвоты, какие за последнее время почему-то участились, в памяти всплывали только багровое лицо Кайла и изможденно-бледное – Робин.
Но потом он мало-помалу восстановил упреки Робин: пришел с опозданием, не вполне трезвый, нагрубил ее братцу и внес раздор в званый ужин, открыв студентишкам горькую правду о реальном мире. Ему также показалось, что было какое-то нарекание по поводу его недостаточной чувствительности в отношении персонала агентства.
