Осторожно выбравшись из постели и хватаясь за мебель, Страйк попрыгал в уборную, а затем под душ.
Пока он мылся, в нем боролись два независимых друг от друга внутренних голоса. Один подталкивал его к самооправданию, похлопывал по спине и присуждал победу за те обрывки спора со студентами, которые удалось припомнить. Другой, подчиняясь врожденной честности Страйка, заставлял признать, что мгновенно вспыхнувшая в нем неприязнь к гостям Робин объяснялась их сходством с теми людьми, к которым неудержимо влекло его мать.
Вся жизнь Леды Страйк была битвой против разного рода ограничений: возможность выйти на марш протеста в одном нижнем белье показалась бы ей мощнейшим ударом по запретам. Помня душевную щедрость Леды, ее неистребимую любовь к слабым, Страйк все же не заблуждался насчет акций гражданского неповиновения, которые в большинстве случаев принимали форму восторженного эксгибиционизма. Леда не озабочивалась целенаправленной агитацией населения по месту жительства, трудными компромиссами, работой до седьмого пота, какой требует структурное переустройство общества. Она никогда не владела навыками критического мышления и легко попадалась на удочку тех, кого Страйк про себя называл интеллектуальными шарлатанами. Ее жизненная философия, если такое выражение применимо к мешанине причуд и глубоко въевшихся стереотипов, которые она называла убеждениями, сводилась к тому, что все презираемые буржуазным обществом идеи по определению правильны и справедливы. Естественно, она вместе с Кайлом и Кортни встала бы на защиту порно и «маршей Бэ», а все возражения сына приписала бы влиянию своей зануды-невестки.
Когда Страйк вытерся и надел протез, двигаясь осторожно, с учетом пульсирующей головной боли, он решил позвонить Робин, но тут же отверг эту мысль. У него давно устоялась привычка после скандала с женщиной дожидаться, чтобы она сама сделала шаг навстречу, – этого, по его мнению, требовал здравый смысл. Повинится – значит все хорошо, все просто отлично; захочет разобраться в происшедшем – есть шанс, что успеет к тому моменту подуспокоиться; но если так и не прекратит злиться, то лишь мазохист станет требовать выяснения отношений.
В принципе, Страйк мог и сам извиниться, но лишь в том случае, когда понимал, что накосячил; однако на деле его извинения обычно запаздывали или пускались в ход там, где, как ни крути, иными средствами узел было не разрубить.
Этим
Как бы то ни было, пока он уминал вожделенный сэндвич с беконом и подливал себе кофе, чтобы запить пару таблеток нурофена; пока звонил Теду узнать о состоянии Джоан и подтвердить, что они с Люси завтра приедут, а попутно вскрывал почту и рвал в мелкие клочки большой, с золоченой каймой пригласительный билет на майское мероприятие в честь пятидесятилетнего юбилея
Постепенно до него дошла простая истина: больше всего он дергается из-за того, что привык видеть Робин на своей стороне, а потому под любым предлогом названивает ей в минуты растерянности или подавленности. С годами у них сложились в высшей степени ровные, приятные товарищеские отношения, и Страйк даже представить не мог, что они будут разрушены, как он теперь выражался, какой-то перебранкой на званом ужине. Когда в четыре часа дня раздался звонок, он, к собственному удивлению, ринулся к телефону в надежде услышать своего делового партнера, но увидел, как частенько бывало, незнакомый номер. Гадая, не заговорит ли с ним сейчас Рокби или какой-нибудь еще кровный родственник, он ответил:
– Страйк.
– Что? – переспросил резкий голос, принадлежащий, вероятно, женщине с образованием.
– Корморан Страйк слушает. Кто говорит?
– Клер Спенсер, социальный работник Эторнов. Вы оставили для меня сообщение.
– Да-да, верно. – Страйк выдвинул стул и сел. – Спасибо, что перезвонили, миссис… э-э… мисс Спенсер.
– Миссис, – уточнила она, как будто ее слегка позабавило такое замешательство. – Позвольте спросить: вы
– Других, думаю, не много, – ответил Страйк.
