Но он был ее лучшим другом. Она так долго не позволяла признаться в этом даже самой себе, и в сердце болезненно кольнуло, вероятно, оттого, что сама она едва ли посмела бы когда-нибудь сказать это Страйку. Несложно было представить, как от такой обнаженности чувств тот неуклюже пятится, подобно испуганному бизону, и множит барьеры, которые воздвигал при малейшем партнерском сближении. Тем не менее она испытала своего рода облегчение, осознав болезненную истину: ей далеко не безразличен ее партнер. В важных делах она могла рассчитывать, что он поступит как должно, если для того есть веские основания. Она восхищалась его интеллектом и ценила его упорство, не говоря уже о самодисциплине, недоступной многим людям с целым и невредимым телом. Часто изумляясь почти полному отсутствию у него жалости к самому себе, она разделяла его стремление к справедливости, непоколебимую готовность урегулировать и решать непростые вопросы.
И было кое-что еще, нечто совершенно необычное. Ни разу Страйк не вызвал у нее физической неловкости. Они могли подолгу находиться вдвоем в офисе, как два равноправных сотрудника агентства; Робин отличалась высоким для женщины ростом, но он был намного выше, и никогда в его присутствии она не чувствовала себя так, как с другими мужчинами, которые, даже если не пытались вогнать ее в краску, просто любили покрасоваться и по-павлиньи распускали хвост. Мэтью так и не смог отрешиться от мысли, что Страйк и Робин все время находятся вместе, в тесном офисном пространстве, и не верил, что Страйк при этом не делает ей непристойных предложений, пусть даже ненавязчивых.
Но Робин, всегда сверхчувствительной к непрошеному прикосновению, к брошенному искоса блудливому взгляду, вторжению в личное пространство, в присутствии Страйка никогда не хотелось съежиться от чужих попыток перевести отношения в другую плоскость. Личная жизнь Страйка была запретной зоной, и хотя это подчас сбивало ее с толку (перезвонил он или не перезвонил Шарлотте Кэмпбелл?), его нелюдимость выражалась и в уважении чужих границ. Он ни разу не позволил себе ни одного лишнего прикосновения, даже на первый взгляд продиктованного любезностью, ни разу не положил руку чуть ниже ее спины, не схватил за руку так, чтобы у нее по коже побежали мурашки или возникло желание прикрыться, – наследие тех жестоких столкновений с мужчинами, которые исполосовали ее шрамами, причем не только зримыми.
По правде говоря (когда же признаться себе в этом, если не сейчас, в минуты усталости и ослабления рубежей обороны?), за четыре года она припоминала только два момента, когда Страйк бесспорно видел в ней желанную женщину, а не друга, не ученицу и не младшую сестру.
Впервые это произошло в тот раз, когда она предстала перед ним в том зеленом платье от Кавалли в ходе их первого совместного расследования: он отвел от нее взгляд, словно ослепленный ярким светом. Позднее она устыдилась собственного поведения: ей не хотелось, чтобы он думал, будто она решила ему понравиться или бросить вызов; она всего лишь пыталась выудить информацию у продавщицы. Но когда он впоследствии подарил ей это зеленое платье, считая его прощальным подарком, она заподозрила, что его жест полон особого смысла: что он подтверждает свой тогдашний восхищенный взгляд, и это подозрение не вызвало у нее неловкости, она была только счастлива и польщена.
Второй момент, воспоминания о котором были гораздо более болезненными: она стояла на верхней лестничной площадке у банкетного зала, где праздновалась ее свадьба, а Страйк, стоя у подножья лестницы, обернулся, когда она его окликнула, и, травмированный, измотанный, посмотрел на нее – невесту в подвенечном платье – снизу вверх. Тогда она вновь увидела на его лице проблеск чего-то большего, чем дружба; потом они обнялись, и он показался ей…
Лучше об этом не думать. Лучше не размышлять об этом уютном объятии, о нахлынувшем на нее безумии; она представила, как он говорит: «Уедем вместе», и знала, что пошла бы по первому зову.
Робин сгребла со стола астрологические выкладки, запихнула их обратно в сумку и вышла на улицу, не допив и половины кофе.
Пытаясь заглушить воспоминания быстрой ходьбой, она перешла через каменный мостик, соединяющий берега реки Лем, подернутой скоплениями ряски, и миновала колоннаду Королевского курзала, где на следующий день открывалась выставка Сетчуэлла. Засунув руки в карманы, Робин стремительно шагала вперед и разглядывала Променад, где некогда широкая белая терраса эпохи Регентства была исполосована витринами магазинов.
Лемингтон-Спа не смог поднять ей настроение. Наоборот, он слишком упрямо напоминал другой курорт на водах – Бат, где Мэтью учился в университете. У Робин удлиненные, изогнутые здания времен Регентства с их простыми классическими фасадами всегда пробуждали некогда дорогие сердцу воспоминания, изуродованные более поздними открытиями: на мысленный образ их с Мэтью, гуляющих рука об руку, наложилось знание того, что в то время он уже спал с Сарой Шедлок.
