Здание только что открыли; от стеклянной двери отходила молодая женщина в черном со связкой ключей. Робин вошла и обнаружила, что внутри почти ничто не напоминает о питьевой галерее эпохи Регентства: пол был вымощен современной плиткой, потолок подпирали металлические колонны. В одном крыле пространства без внутренних перегородок размещалось кафе, в другом находился магазин. А напротив, за еще одной стеклянной дверью, Робин увидела галерею.
Единственный зал, длинный, с кирпичными стенами и деревянным полом, был отведен под временную выставку местных художников. В нем сейчас находились трое: коренастая женщина с короткой стрижкой и обручем на седых волосах, невысокий мужчина с видом побитой собаки (ее муж, как заподозрила Робин) и девушка, которая предположительно там работала. Голос седовласой матроны эхом разносился по залу, как по манежу:
– Я Шоне говорила, что для Лонг-Итчингтона требуется направленное освещение! Что тут можно разглядеть? Задвинули в самый темный угол!
Робин медленно прошлась по залу, глядя на холсты и наброски. Пространство временной выставки было предоставлено пяти местным художникам, но она без труда опознала работы Пола Сетчуэлла: их выставили на самом видном месте и они резко выделялись среди эскизов местных достопримечательностей, пейзажей и портретов стоящих на автобусной остановке неприглядных британцев.
В сценах из древнегреческих мифов извивались и скакали верхом обнаженные фигуры. Персефона билась в руках Аида, увлекающего ее в подземный мир; Андромеда пыталась разорвать цепи, которыми была прикована к скале, а похожее на дракона существо поднималось из волн, чтобы ее проглотить; Зевс в облике лебедя оплодотворял Леду, которая лежала на спине в камышах.
Когда Робин смотрела на картины, ей припомнились две строки из Джони Митчелл: «When I first saw your gallery, I liked the ones of ladies…»[18]
Только вот у Робин не было уверенности, что картины ей нравятся. Женские фигуры, частично или полностью нагие, все как на подбор оказались черноволосыми, грудастыми смуглянками. Образы были выписаны мастерски, но Робин усмотрела в них легкую похотливость. У каждой из женщин было одно и то же выражение безучастной покорности: Сетчуэлл, по всей видимости, отдавал предпочтение мифам, в которых описывалось пленение, насилие или похищение.
– Потрясающе, правда? – восхитился смиренный муж разгневанной художницы, изображавшей Лонг-Итчингтон, появившись рядом с Робин, чтобы рассмотреть картину полностью обнаженной Ио, чьи волосы развевались сзади, а на груди блестели капли пота: она спасалась бегством от быка с мощной эрекцией.
– Мм… – покивала Робин. – Я вот все думала, приедет он или нет. Ну, Пол Сетчуэлл.
– Кажется, он говорил, что собирается еще раз сюда заглянуть, – сказал мужчина.
– Еще раз?… Вы хотите сказать, он сейчас здесь? В Англии?
– Ну да, – несколько удивленно сказал мужчина. – Во всяком случае, вчера был здесь. Заходил проверить развеску.
– Мне кажется, он сказал, что гостит у родственников, – вступила в разговор девушка в черном, радуясь возможности поговорить с кем-нибудь еще, кроме негодующей художницы с обручем в волосах.
– У вас, случайно, нет его контактов? – спросила Робин. – Или хотя бы адреса, где он остановился?
– Нет, – сказала девушка, явно заинтригованная; видимо, местные художники обычно не вызывали такого ажиотажа. – Но вы можете оставить свое имя и адрес, а я, если он появится, передам, что вы с ним хотите поговорить.
Тогда Робин проследовала за ней обратно в вестибюль, где с колотящимся сердцем записала на обрывке бумаги свое имя и номер телефона, а затем пошла в кафе, взяла себе капучино и заняла место около длинного окна, выходившего на сады Курзала: с этого места были хорошо видны входящие в здание люди.
Может, опять заселиться в «Премьер-Инн» и караулить здесь, в Лемингтон-Спа, пока не появится Сетчуэлл? Какое решение принял бы Страйк: забыть о других делах агентства и остаться тут в надежде на появление Сетчуэлла? Но не стоит донимать Страйка вопросами в день прощания с Джоан.
Робин попыталась представить, чем занят сейчас ее деловой партнер. Может быть, уже одевается, чтобы идти на отпевание. Робин за всю свою жизнь была только на двух похоронах. Ее дед по материнской линии умер как раз перед тем, как она бросила университет: приехав домой на похороны, к занятиям она не вернулась. То событие помнилось ей смутно: напряжением всех сил она сохраняла зыбкую видимость благополучия, и теперь под хрупкой, как яичная скорлупа, оболочкой воскрешалось странное ощущение бестелесности, с которым она откликалась на робкие вопросы перепуганных близких, знавших, что с ней случилось. Помнила она и руку Мэтью, которая сжимала ее ладонь. Он не отлучался, пропускал лекции и важные матчи по регби, чтобы только быть рядом.
