Другие похороны состоялись четыре года назад, когда они со Страйком после первого в ее практике расследования пришли на прощание с убитой девушкой и стояли бок о бок позади всех в безликом полупустом зале крематория. Это было еще до того, как Страйк согласился взять Робин на постоянную работу: она, всего лишь временная секретарша, хитростью втерлась в его очередное расследование, а Страйк не стал возражать. Возвращаясь мыслями к похоронам Рошель Онифад, Робин поняла, что узы, привязывавшие ее к Мэтью, уже тогда начали ослабевать. Еще того не осознавая, Робин увидела впереди нечто такое, чего желала сильнее, чем быть женой Мэтью.
Допив кофе, она забежала в туалет, а затем вернулась в галерею – вдруг Сетчуэлл вернулся в ее отсутствие, – но его нигде не было видно. По выставке слонялись редкие посетители. Больше всего внимания привлекали работы Сетчуэлла. Повторно обойдя весь зал, Робин сделала вид, что заинтересовалась стоящим в углу старинным питьевым фонтанчиком. Весь в гирляндах и львиных головах, он когда-то источал целительные струи курортных вод.
За фонтанчиком находилось еще одно помещение – полная противоположность чистому, современному залу. Восьмиугольное, сложенное из кирпича, с очень высоким потолком и окнами из бристольского синего стекла. Робин вошла внутрь: здесь размещалась – сейчас или прежде – турецкая баня, напоминавшая маленький храм. В самой высокой точке сводчатого потолка находился украшенный восьмиконечными стеклянными звездами купол, с которого свисал фонарь.
– Приянна соприкоснуться с языческим влиянием, ага?
В этом голосе сочетались утрированный говор кокни и легчайший намек на греческий акцент. Робин резко обернулась: позади нее, твердо упираясь в пол ногами, точь-в-точь в середине этого хаммама стоял пожилой человек в джинсах и ношеной хлопчатобумажной рубахе; его левый глаз закрывала стерильная повязка, которая своей абсолютной белизной разительно выделялась на фоне кожи лица, коричневой, как старая терракота. Всклокоченные волосы опускались на понурые плечи, в расстегнутом на несколько пуговиц вороте рубахи виднелись седые волосы, на темнокожей шее висела серебряная цепочка, а пальцы были унизаны перстнями с бирюзой.
– Это вы та юная леди, которая порывалась со мной переговорить? – осведомился Пол Сетчуэлл, обнажив в улыбке желто-коричневые зубы.
– Да, – ответила Робин и добавила, протягивая руку: – Меня зовут Робин Эллакотт.
Взглядом свободного от повязки глаза он с нескрываемым одобрением пробежал по лицу и фигуре Робин. После рукопожатия он несколько дольше, чем требовалось, задержал ее ладонь, но Робин, отстранившись, не переставала улыбаться и тут же полезла в сумочку за визиткой.
– Частный детектив? – Одним глазом прочитав карточку, Сетчуэлл слегка помрачнел. – Принесла нелегкая… по какому поводу?
Робин объяснила.
– Марго? – потрясенно переспросил Сетчуэлл. – Боже всемогущий, это было… когда… сорок лет назад?
– Почти, – отозвалась Робин, пропуская горстку туристов, которые оттесняли ее из середины хаммама, чтобы прочитать настенную табличку с его историей. – Я приехала из Лондона в надежде поговорить с вами о Марго. Если бы вы могли рассказать о ней все, что помните, это очень много значило бы для ее близких.
– Во как, а много ли, по-вашему, я вспомню через столько лет? – сказал Сетчуэлл.
Робин видела: он уже почти согласен. Она знала, что в такой ситуации люди прежде всего хотят понять, насколько информирован незнакомец, с какой целью на них вышел и есть ли у них причины для беспокойства. А одиноким и неприкаянным охота поболтать: им льстит, когда кто-нибудь готов ловить каждое их слово, вот как сейчас (даром что перед ней стоял старик, его единственный глаз, холодный, блекло-голубой, обшаривал ее тело и возвращался к лицу), или попросту хочется всласть пообщаться с молодой женщиной, вызывающей симпатию.
– Что ж, так и быть, – медленно проговорил Сетчуэлл, – не знаю, что смогу вам поведать, но я голоден. Давайте-ка вместе сходим перекусить, я вас приглашаю.
– Это просто здорово, но приглашаю я, – улыбнулась Робин. – Ведь это вы мне делаете одолжение, а не наоборот.
Сетчуэлл попрощался со смотрительницей художественной галереи, пожав ей обе руки, и пообещал заглянуть как-нибудь на неделе. Он даже вкрадчиво раскланялся с обиженной художницей, увековечившей Лонг-Итчингтон, но та лишь бросила вслед ему сердитый взгляд.
