– Да потому что… с какой стати вся твоя жизнь должна быть омрачена обстоятельствами твоего зачатия?! Если случайно зачатые перестанут рожать детей…
– Меньше народа – больше кислорода, – грубовато прервал ее Страйк. – Мир и так перенаселен. И вообще, ни один из детей, которые мне известны, не вдохновляет меня обзаводиться собственными.
– Тебе же нравится Джек.
– Но это один ребенок из бог его знает скольких. Дети Дейва Полворта… ты знаешь, кто такой Полворт?
– Твой лучший друг, – ответила Робин.
– Он мой самый старинный друг, – поправил ее Страйк. – Мой лучший друг…
На долю секунды он задумался, стоит ли продолжать, но виски притупил служившую ему верой и правдой бдительность: почему бы и не сказать, почему не отпустить?
– …это ты.
Робин была так поражена, что проглотила язык. Ни разу за долгие четыре года Страйк не был так близок к тому, чтобы признать, сколько она для него значит. Раньше о его привязанности приходилось судить по небрежным замечаниям, небольшим услугам, неловким паузам или жестам, вызванным стрессом. До этого она лишь один раз в жизни чувствовала себя примерно так, как сейчас, и причиной стало кольцо с бриллиантом и сапфиром, которое она оставила, уходя от подарившего его человека.
Она хотела что-то сказать в ответ, но на пару секунд у нее перехватило горло.
– Я… ну, это чувство взаимно, – проговорила она, стараясь не выдавать своего счастья.
Сидя на диване, Страйк смутно ощущал чье-то присутствие на металлической лестнице, этажом ниже. Иногда в офисе под ними допоздна работал графический дизайнер. Страйка захлестнуло удовольствие от слов Робин о взаимности его чувства.
И теперь, под воздействием виски, он вспомнил, как обнимал ее на ступенях во время ее свадьбы. Сейчас они ближе всего за без малого два года приблизились к тому моменту, и воздух густел от недосказанного, и Страйк опять видел себя на тесной лестничной площадке готовым к прыжку в неизвестность. Остановись на этом, сказало его суровое «я», которое жаждало уединенной мансарды, свободы и покоя. Давай, выдохнул порхающий демон, которого виски выпустил на свободу, и, так же как Робин за несколько минут до этого, Страйк осознал, что они сидят в считаных футах от двуспальной кровати.
Звуки шагов приблизились к площадке. Прежде чем Страйк или Робин смогли отреагировать, стеклянная входная дверь распахнулась.
– Свет, что ли, вырубили? – пробормотал Барклай и щелкнул выключателем.
Все трое сощурились, переглянулись, и Барклай заговорил:
– Ты просто гений, Роб… ой-ё… кто тебя так?
Мигая в ярком свете, Робин опять потянулась к пакету со льдом:
– Страйк врезал. Он нечаянно.
– Господи Исусе! – поразился Барклай. – Не хотел бы я увидеть, что он может сделать нарочно. Как это произошло?
– Мое лицо попало ему под локоть, – ответила Робин.
– Хм… – Барклай обвел голодным взглядом почти пустые контейнеры. – А тут что было? Искупление?
– Точно, – сказала Робин.
– А чего трубки не берете? Битых три часа названиваю.
– Черт, прости, Сэм.
Робин проверила свой мобильник. С того момента, как она отключила звук в «Американском баре», ей поступило пятнадцать звонков от Барклая. Вместе с тем она порадовалась, что пропустила пару сообщений от Морриса, к одному из которых, похоже, была приложена фотография.
– По собственной инициативе явился лично, – констатировал слегка нетрезвый Страйк.
Он не мог с определенностью утверждать, какое чувство преобладало у него из-за вторжения Барклая – радость или досада, но, взвесив все, решил, что досады, пожалуй, больше.
– Жена с дитем сегодня ночует у тещи, – объяснил Барклай. – Так что да, решил прийти лично – сообщить хорошие новости. – Он взял чечевичную лепешку и сел на подлокотник дивана, подальше от Страйка. – Выяснил, что БЖ поделывает в Стоук-Ньюингтоне. И все благодаря Робин. Готовы послушать?
– Что? – Страйк переводил взгляд от Барклая к Робин. – Когда?…
– Еще утром, – сказала Робин, – до нашей с тобой встречи.
