– А во второй раз, – сказал Страйк, – я уже действовал через его поверенных. Мне было восемнадцать лет. Только что поступил в Оксфорд. Мы годами не прикасались к деньгам Рокби, поскольку его адвокаты повторно обратились в суд, чтобы добиться ограничений на статьи расходов моей матери. Она катастрофически не умела обращаться с деньгами, просто пускала их на ветер. Короче, без моего ведома дядя с тетей сообщили Рокби, что я стал студентом. И моей матери пришло письмо, где говорилось, что по достижении мною восемнадцатилетнего возраста Рокби больше не имеет по отношению ко мне никаких обязательств, но при этом ей напомнили, что право пользоваться средствами, которые накопились на банковском счете, переходит ко мне. Я договорился о встрече с ним в юридической фирме, которая его обслуживала. Он пришел со своим бессменным адвокатом Питером Гиллеспи. На сей раз я удостоился отцовской улыбки. Что ж, в финансовом отношении он теперь от меня откупился, но я уже был достаточно взрослым, чтобы общаться с прессой. Оксфорд явно стал для него некоторым потрясением. Видимо, он прикинул, что люди, выросшие в такой обстановке, как я, долго не живут. Поздравил он меня с поступлением и заверил, что теперь у меня есть полностью сформированный финансовый портфель, поскольку моя мать в течение шести-семи лет не имела к нему доступа. Ну, я ему и посоветовал, – ухмыльнулся Страйк, – засунуть эти сраные деньги себе в задницу и поджечь. А потом развернулся и ушел. Самодовольный желторотый идиот. Мне и в голову не пришло, что в случае разрыва с Рокби все финансовое бремя ляжет на Теда и Джоан, к чему они были готовы… До меня это дошло только позже. Но я недолго сидел у них на шее. После смерти матери – а я тогда учился на втором курсе – я бросил учебу и поступил на военную службу.
– Неужели он не выходил с тобой на связь, даже когда умерла твоя мама? – тихо спросила Робин.
– Нет, – ответил Страйк, – а если и выходил, я об этом не узнал. Зато когда мне оторвало ногу, он прислал записочку. Могу поспорить, он чуть в штаны не наложил, услышав, что я подорвался. Видимо, здорово пересрал, зная, какую бучу может поднять пресса. Когда я выписался из «Селли-Оук», он еще раз попытался всучить мне деньги. Пронюхал, что я пытаюсь открыть агентство. Узнал об этом от своих отпрысков, которые водили знакомство с друзьями Шарлотты.
При упоминании Шарлотты у Робин екнуло под ложечкой. Страйк очень редко признавал ее существование.
– Сперва я отказался. Не хотел быть ему обязанным, но других желающих дать в долг одноногому отставному военному такую сумму, которой хватило бы для учреждения агентства, не нашлось. Мы договорились с его адвокатом, с этим паразитом, что я возьму ровно столько, сколько потребуется для основания агентства, и верну частями. Именно это я и сделал.
– Выходит, эти деньги принадлежали тебе? – уточнила Робин, которая вспомнила, как на первых порах ее работы в агентстве Гиллеспи раз в несколько недель требовал от Страйка очередного платежа.
– Да, но я не хотел мараться. Злился даже из-за того, что был вынужден взять какую-то часть взаймы.
– Гиллеспи вел себя так, будто…
– Вокруг богатых и знаменитых всегда трутся люди типа Гиллеспи, – сказал Страйк. – Он вложил все свое эго в то, чтобы стать смотрящим при моем отце. Ублюдок, он ведь был почти влюблен в моего отца или в его славу, не знаю, но я без обиняков высказал ему по телефону все, что думаю о Рокби, и Гиллеспи не смог этого простить. Я настоял на заключении между нами соглашения о займе, и Гиллеспи в отместку за сказанное мною о них двоих заставлял меня неукоснительно придерживаться всех пунктов.
Страйк оттолкнулся, встал с дивана, который при этом произвел обычные звуки, напоминавшие взрывное выделение пищеварительных газов, и положил себе карри. Когда тарелки у обоих были полны, он принес два стакана воды. От его виски осталось примерно две трети.
– Корморан… – сказала Робин, когда он опять сел на диван и принялся за еду. – Надеюсь, ты понимаешь, что я никогда не буду распускать слухи о твоем отце? Не буду говорить о нем и с тобой, если ты не захочешь, но… мы как-никак деловые партнеры. Ты мог бы мне сказать, что отец тебе докучает, и таким образом выпустить пар, а не бросаться на свидетеля.
Страйк прожевал кусок пряной курицы джалфрези, проглотил и тихо ответил:
– Да, я и сам знаю.
Робин съела кусочек хлеба наан. Ее покрытое синяками лицо теперь болело меньше: пакет со льдом и виски оказали, хотя и по-разному, анестезирующее действие. И все равно ей понадобилась минута, чтобы набраться смелости и сказать:
– Я читала, что Шарлотту положили в больницу.
Страйк поднял на нее глаза. Конечно, он знал, что Робин в курсе, кто такая Шарлотта. За четыре года до этого он напился так, что почти не мог идти, и выложил ей больше, чем надо, о выдуманной беременности, которая, настаивала Шарлотта, была от него, и это послужило причиной их окончательного разрыва.
– Да, – сказал Страйк.
