И он рассказал Робин историю о прощальных эсэмэсках, после которых он рванулся к таксофону и прижимал к уху трубку, пока Шарлотту не нашли лежащей в кустарнике на территории элитной клиники.
– О боже… – Робин положила нож и вилку. – Когда же ты узнал, что она жива?
– Узнал наверняка через два дня, когда об этом сообщили в прессе, – ответил Страйк. Он тяжело поднялся со стула, долил виски в стакан Робин, а затем, прежде чем опять сесть, плеснул себе. – Но к тому времени я и сам пришел к заключению, что она жива. А иначе дурные вести прилетели бы очень скоро.
Наступило длительное молчание: Робин надеялась услышать, какие чувства он испытал после того, как поневоле был вовлечен в попытку самоубийства Шарлотты и, судя по всему, спас ей жизнь, но Страйк ничего не говорил и только жевал карри.
– Что ж, – наконец выговорила Робин, – вероятно, впредь надо давать тебе возможность выговориться, пока ты не умер от разрыва сердца и не прикончил важного свидетеля?
Страйк тоскливо усмехнулся:
– Да, можно будет попробовать…
Их опять окутала тишина – тишина, которая, на взгляд слегка захмелевшего Страйка, сгущалась подобно меду: сладкая, успокоительная и чуть коварная, если в нее углубиться. Под воздействием виски, искреннего раскаяния и мощного чувства, о котором лучше не думать, он хотел высказаться о доброте Робин и ее тактичности, но все приходившие ему на ум слова казались неуклюжими и негодными: ему хотелось выразить какую-то правду, но правда – штука опасная.
Разве мог он ей сказать: послушай, я старался не увлечься тобой с того самого момента, когда ты впервые сняла пальто в этом офисе. Я стараюсь не озвучивать того, что к тебе испытываю, поскольку знаю, что это чересчур, а я не хочу попадать в плен к тому, что идет в кильватере любви. Я хочу быть одиноким, необремененным и свободным.
Но я не хочу, чтобы ты была с кем-то другим. Не хочу, чтобы какой-нибудь гад подбил тебя на повторное замужество. Мне нравится думать, что у нас, возможно, есть шанс, не исключено…
Только, конечно, все пойдет не так – все всегда складывается не так, а совсем иначе, ведь если бы я тяготел к постоянству, то давно был бы женат. А когда все сложится не так, я потеряю тебя навсегда, и все, что мы вместе выстроили – а это лучшая часть моей жизни, мое призвание, моя гордость, мое величайшее достижение, – окончательно накроется медным тазом, потому что я не найду никого, с кем мне будет так же приятно вести дела, как с тобой, тем более что потом все будет окрашено воспоминаниями о тебе.
Сумей она проникнуть к нему в голову и посмотреть, что там творится, ей бы стало ясно, какое уникальное место занимает в его мыслях и чувствах. Он подозревал, что давно пора поделиться с ней этими ощущениями, но боялся облечь их в слова, поскольку от этого разговор может сместиться на территорию, откуда нет пути назад.
Но секунда за секундой, пока он сидел у себя в конторе, приговорив больше половины бутылки виски, внутри у него вроде бы шевельнулось нечто иное, и он впервые задал себе вопрос: действительно ли преднамеренное одиночество – это предел его желаний?
Все или ничего. Поживем – увидим. Только ставки при любом его последующем шаге будут выше, чем прежде; стократ выше, чем на давней студенческой вечеринке, когда он, покачиваясь, направился к Шарлотте Кэмпбелл, не рискуя при этом ничем, кроме легкого унижения и занятной истории, которой можно козырнуть впоследствии.
Робин, съевшая, сколько могла, карри, уже смирилась с тем, что не услышит, какие чувства Страйк испытывает к Шарлотте Кэмпбелл. Шансы узнать что-нибудь стоящее были ничтожно малы, но Робин снедало любопытство. Выпитый ею неразбавленный виски придавал этому вечеру некую расплывчатость, похожую на дымку во время дождя, и Робин ощущала в душе смутную тоску. Если бы не алкоголь, она бы совсем сникла.
– Надо думать, – сказал Страйк с роковой решимостью акробата на трапеции, вылетающего сквозь черное пространство в лучи прожекторов, – Илса тебя тоже достала своим сватовством?
Робин, сидящую в полутьме напротив него, как будто ударило током. Это само по себе было неслыханно: чтобы Страйк просто упомянул о чужом предвиденье их романтических отношений. Разве каждый из них двоих не вел себя так, будто никогда о том не помышлял? Разве они не притворялись, что некоторых опасных моментов не существовало вовсе: словно она никогда не представала перед ним в том зеленом платье; словно в подвенечном наряде не обнимала его с мимолетной и взаимной мыслью о совместном побеге?
– Да, – наконец ответила она. – Мне было не по себе… ну, как-то неловко, потому что я никогда…
– Нет-нет, – перебил ее Страйк, – я же не о тебе…
