Наконец перед ними открылось зрелище, к которому так стремился Страйк: необъятный, гладкий простор океана цвета халцедона под фиолетово-голубым небом. Далеко в море, нарушая линию горизонта, стояла целая армия ветряков, и пока сам Страйк наслаждался дующим с просторного океана прохладным бризом, он наконец понял, зачем Робин взяла с собой шарф.
Страйк молча курил; прохладный ветер не вносил никакого беспорядка в его курчавые волосы. Он думал о Джоан. До сих пор ему не приходило в голову, что запланированное ею последнее место упокоения дало им возможность посещать ее могилу каждый раз, когда они бывают на британском побережье. Рожденная в Корнуолле, выросшая в Корнуолле, Джоан знала, что эта потребность воссоединения с морем жила в каждом из них. Теперь при любой возможности они выходили на побережье и по волнам посылали свое почтение.
– Джоан больше всего их любила – розовые розы, – проговорил он после недолгого молчания. – Какие ты прислала на похороны.
– Правда? – удивилась Робин. – У меня в голове из твоих рассказов сложился некий образ Джоан, и мне показалось… розовые розы ей подходят.
– Если агентство когда-нибудь прогорит, – заговорил Страйк, когда они шли в обратную сторону, – ты могла бы вернуться в Скегнесс и объявить себя ясновидящей.
– Уж очень узкая специализация, – заметила Робин на подходе к парковке. – Отгадывать любимые цветы покойных.
– А осликов-то нет, – отметил Страйк, оглядываясь через плечо на пляж.
– Ничего страшного, – по-дружески сказала Робин. – Думаю, тебя бы ни один не выдержал.
Вечером следующего дня партнеры расположились в своих креслах по одну сторону рабочего стола. После того случая, когда Страйк заехал Робин локтем между глаз, детективы впервые остались в офисе наедине. Сегодня в помещении ярко горел свет, ничто не напоминало о стаканах со спиртным, но картинка того вечера все равно стояла у них перед глазами, поэтому смущение, не покидавшее напарников, со стороны Страйка проявилось в излишней суетливости при установке монитора, а со стороны Робин – в полной сосредоточенности на подготовленных для Глории вопросах.
В восемнадцать часов (у Глории – в девятнадцать) Страйк набрал ее номер, и через несколько секунд ожидания под мелодию вызова на экране появилась слегка взволнованная женщина, сидящая на фоне книжных стеллажей – видимо, в кабинете. На стене прямо за спиной Глории висела семейная фотография в большой раме: сама хозяйка дома, солидного вида муж и трое уже взрослых сыновей – все как на подбор красавцы в белых рубашках.
В ходе расследования дела Марго Бамборо сыщики входили в контакт со множеством людей, но только Глория Конти, как показалось Робин, с годами почти не изменилась, хотя и ничуть не старалась молодиться. На ее седых волосах отлично смотрелась свежая стрижка боб-каре. На лбу и вокруг глаз появились морщинки, но прекрасная кожа свидетельствовала, что Глория никогда не злоупотребляла загаром. Правильное, с точеными скулами лицо сохранило свои контуры со времен молодости, а темно-синяя рубашка с высоким воротом, изящные золотые сережки и очки в квадратной оправе создавали элегантный, но скромный образ. На вид – типичная университетская преподавательница, думалось Робин: не скажешь, что когда-то вращалась в преступной среде; впрочем, на первое впечатление могли повлиять бастионы книг на заднем плане.
– Добрый вечер, – нервно начала Глория.
– Добрый вечер, – дуэтом поздоровались Страйк и Робин.
– Спасибо, что согласились с нами пообщаться, мадам Жобер, – продолжал Страйк. – Мы вам очень признательны.
– Что вы, мне не трудно, – вежливо ответила она.
После россказней Айрин Хиксон о темной стороне жизни бывшей работницы регистратуры Робин меньше всего ожидала услышать столь интеллигентный выговор, хотя Глория теперь в основном проживала за пределами родной страны – как, впрочем, и Пол Сетчуэлл.
– Мы уже давно хотим с вами побеседовать, – сказала Робин.
– Извините, что так все вышло, – заговорила Глория. – Видите ли, мой муж Юго скрывал от меня ваши послания. Совершенно случайно я наткнулась на последнее письмо в папке «Удаленные». Только тогда и узнала, как долго вы меня разыскиваете. А Юго… он же хотел как лучше.
Робин вспомнила, как Мэтью, удалив с ее телефона голосовое сообщение от Страйка, хотел воспрепятствовать ее возвращению к работе в агентстве. Но Глория, к удивлению Робин, похоже, не держала на мужа зла за вмешательство в ее жизнь. Словно прочитав эти мысли, Глория пояснила:
– Юго решил, что я не захочу обсуждать события прошлого с незнакомыми людьми. Одного он не учел: я, можно сказать, всю жизнь ждала разговора с такими, как вы… единственными, кто пытается докопаться до истины, и если вам удастся… у меня камень с души упадет, честное слово.
– Вы не возражаете, если я буду делать кое-какие заметки? – спросил ее Страйк.
– Что вы, ничуть не возражаю, – тихо ответила Глория.
