– Подожди, – остановила его Робин, которая не отрывалась от своего мобильника. – О, что я вижу, господи… Корморан… мне написала Глория Конти.
– Не может быть! – поразился Страйк, который уже начал подниматься со скамьи, но сейчас же рухнул обратно.
– «Дорогая мисс Эллакотт, – зачитывала Робин, – простите, что не отвечала на Ваши сообщения. Я не знала, что Вы пытаетесь со мной связаться, и только что это выяснила. Если Вам удобно, я могла бы поговорить с Вами завтра в семь часов вечера. Искренне Ваша…» И номер телефона оставила, – в изумлении сказала Робин, подняв глаза на Страйка. – Как это получилось, что она только сейчас выяснила? Я столько месяцев отправляла ей сообщения по мейлу – и ни ответа ни привета… Может, это Анна на нее нажала?
– Не исключено, что Анна, – сказал Страйк. – Но так не поступает человек, который хочет прекратить расследование.
– Анна, конечно, не хочет, – сказала Робин. – Но чтобы не рехнуться, надо же где-то провести черту.
– Так на что это нас обрекает?
Робин улыбнулась и покачала головой:
– На самоотверженную работу?
– Конти: последняя, кто видел Марго в живых. Самый близкий к Марго человек в амбулатории.
– Сейчас ее поблагодарю, – Робин быстро набирала ответ, – и соглашусь на завтрашний звонок.
– Можем провести этот разговор вместе из офиса, – предложил Страйк. – Давай свяжемся с ней в «Фейстайме», если она не против?
– Я сейчас выясню. – Робин все еще продолжала печатать.
Через несколько минут они отправились на поиск сигарет, и Робин поймала себя на том, как буднично согласилась выйти на работу субботним вечером ради того, чтобы вместе со Страйком опросить Глорию. Дома больше не шипел злобный Мэтью, бесившийся из-за того, что она работает сверхурочно, и ревновавший к Страйку, с которым она по вечерам оставалась в офисе. И она мысленно вернулась к тому, как Мэтью избегал смотреть ей в глаза через стол на медиации. Он сменил жену и фирму; он готовился стать отцом. Его жизнь изменилась, а он сам?
Свернув за угол, они увидели перед собой, как выразился Страйк, «настоящую барахолку». Насколько хватало глаз, вдаль тянулись разложенные кучками прямо под ногами товары: надувные мячи, брелоки, дешевая бижутерия, темные очки, ведерки с сахарной ватой, молочные конфеты и мягкие игрушки.
– Ты только посмотри! – Внезапно Робин указала направо.
Ярко-желтая вывеска гласила: «Твоя жизнь в твоих руках». На темном дверном стекле чуть ниже читалось: «Хиромантка. Ясновидящая», а рядом была круглая диаграмма, на которой представленные символы двенадцати знаков зодиака окружали находящееся в центре солнце.
– И что? – не понял Страйк.
– Ну как: тебе же составили астрологическую карту. Может, я тоже хочу.
– Фигассе, – пробормотал Страйк, и они пошли дальше; Робин про себя улыбалась.
Она осталась снаружи рассматривать почтовые открытки, а Страйк зашел в киоск за сигаретами.
Пока он стоял в очереди, его внезапно охватил донкихотский порыв (который, несомненно, вызвали аляповато-яркие обложки, солнечный свет, леденцы на палочке, грохот и звон павильона аттракционов и желудок, набитый самой вкусной рыбой с жареной картошкой, какую ему только доводилось пробовать): купить для Робин игрушечного ослика. Но, не дав этой идее полностью оформиться, он тут же пришел в чувство: кто он – мальчонка на первом свидании, средь бела дня, со своей первой подружкой? Выйдя из киоска на солнечный свет, он отметил, что при всем желании не смог бы купить ослика. Ни один не попался ему на глаза: в контейнерах с мягкими игрушками лежали одни единороги.
– Ну что, возвращаемся к машине? – спросила Робин.
– Да, – ответил Страйк, срывая с сигарет целлофан, но потом добавил: – Только перед отъездом давай сходим к морю, а?
– Хорошо. – Робин удивилась. – Но… с какой целью?
– Просто захотелось. Неправильно побывать у моря и в глаза его не увидеть.
– Это корнуолльская привычка? – спросила Робин, когда они направились обратно к Гранд-Пэрейд.
– Возможно, – сказал Страйк, прикуривая зажатую в зубах сигарету, затянулся, выдохнул дым и вдруг пропел:
– «Песня мужей запада»?
– Она самая.
– Как ты думаешь, откуда исходит это желание доказывать лондонцам, что ты не хуже их? Это же данность, разве нет?
– Из Лондона исходит, ты согласна? – ответил Страйк, когда они переходили через дорогу. – Он выбешивает всех.
– А я люблю Лондон.
– И я. Но мне понятно, чем он всех бесит.
Они прошли мимо фонтана со статуей Веселого рыбака в центре (этого бородатого толстячка, бегущего вприпрыжку против сильного ветра, почти целый век использовали на рекламных плакатах Скегнесса) и двинулись по мощеным тротуарам в сторону моря.
