– Да, – Маша руками в варежках пыталась разорвать упаковку. – Спасибо тебе.
– За пастилу-то? – Дана криво улыбнулась и спрятала подбородок в воротнике. Ей стало полегче от Машиной искренней, по-детски неприкрытой радости.
– Как твои сахара? – спросила она ради приличия.
– Плохо, – отмахнулась Маша. – Жру просто много, силы воли ни на что не хватает. Оксана говорит, что я такими темпами скоро в дирижабль превращусь.
– Дура твоя Оксана.
Помолчали. Маша подняла лицо к небу, которое почти никогда не бывало звездным, – его заволакивало дымом и выхлопными газами, перекрывало светом от фонарей, новых, светодиодных, которые установили по правой половине города, а потом будто бы устали и передумали. Вспомнилась Анна Ильинична и ее затянутый непроницаемой тьмой двор – совсем немного она не дожила до света, Дана даже как-то специально съездила проверить и по-старушечьи обрадовалась новому фонарю… Лешка с Алей шли чуть впереди, две мелкие фигурки на фоне бело-фиолетового снега, и ветви разросшихся, неухоженных деревьев над ними сплетались в резную арку. Дана недовольно поглядывала на мелких и переводила взгляд под ноги, на тропинку в желтых отметинах и крупинках горной пыли, вмерзшей в лед.
– Снежок… – Маша улыбалась. – Хорошо, да? Тепло. И снежинки сыплются.
Дана не замечала крупных хлопьев, которыми засыпало воротник, шапку, варежки. Она смотрела по сторонам, но видела только зиму и ночь. Она давно уже ничему не радовалась и ни от чего особенно не грустила, будто перегорела внутри мелкая лампочка, и больше такую не найдешь – отец пару лет назад пытался купить нужный светодиод в машину, но смог заказать его только за три тысячи километров от дома и радовался, как ненормальный, и даже был особенно ласковым к Лешке и Але. Дана вспомнила про машину – у матери не было прав, и теперь «шестерка» зарастала снегом на парковке, напоминая купленный по ошибке гроб, который так никому и не пригодился. Дана могла бы возить мелких на елку, помогать с разбором квартир, но ей трудно было даже взглянуть в сторону отцовского автомобиля. Удивительно: она так боялась, что папа узнает обо всем и одной лишь разбитой губой она не отделается, а он в конце концов не догадался и не догадается уже, и страх этот казался теперь напрасным, пустым, какими и оказывались большинство ее страхов…
Хотелось спать. Когда Дана впадала в спячку, объясняя это последствиями болезни, мама принималась рыдать без конца, а Аля становилась тихой и вяло ковырялась с куклами или ломала карандаши. Ради них с Лешкой надо было бежать на горку, за мукой и какао для пирожных, придумывать посиделки с газировкой при свете ночника и обещать выбраться на рыбалку – пусть Палыч делится блеснами и спиннингами, а может, вообще увяжется вместе с ними и внуков своих позовет…
Маше не нужно было бесконечно болтать, чтобы заполнить пустоту и тишину между ними, она просто шла рядом, поддержка и забота во плоти. Дана чувствовала себя так, будто ведет трех детей на горку, но третий ребенок, самый взрослый, искренне и сам хотел ей помочь.
Не доходя до остановки, они свернули во дворы, запетляли у забора детского сада, прошли ларек с дешевым пивом и обогнули немую черную стоянку. У мусорных баков громоздились живые елки, порыжевшие, осыпавшиеся, с прилипшим кое-где блестящим дождиком. Дана перебрала воспоминания, раздумывая, какие из них принадлежат мертвым старикам, а какие – ее собственные. Так и не разобралась, бросила это дело, зевнула.
К ним подбежала Аля:
– А давай елочки домой заберем! Им же холодно и грустно…
– Ага, и мусорные баки в придачу захватим, они тоже одинокие, – проскрипела Дана.
– Им же, наоборот, вместе хорошо! – вмешалась Маша. – Они тут, как в лесу, общаются и смеются, когда никто не видит. Их потом в машину сложат и отвезут за город, снова высадят в лунки, на следующий год. Зачем нам елочки разлучать?
Аля подумала над ее словами и, довольно кивнув, успокоилась. Она снова умчалась к брату, а Дана подумала, что если бы и она так ловко управлялась с малышней, то им всем жилось бы куда легче.
На небольшой ледяной горке, которую местные жители заливали водой то из ведер, то из вытянутого из подвала поливочного шланга, было не протолкнуться – перекрикивались мамы и бабушки, пацаны постарше сшибали малышей с ледяных ступенек, и те сыпались рыдающими кеглями, кто-то спорил и дрался, кто-то плюхался на ледянку и летел, ни на кого не обращая внимания. Горку заливали до кустов, но дети раскатывали ее до дороги, и теперь у бордюра вечно курили папы, следили за машинами и оттаскивали с проезжей части чужих хохочущих детей.
Дана вручила Леше ледянку, кусок линолеума и первый на этот вечер пакет, поправила на Але шапку, выдала несколько инструкций и отправила с богом. По Маше было заметно, как ей тоже хочется влететь в разноцветную кучу крикливой малышни, но Дана отошла к дальней лавочке и уселась на снег, достала сворованные у Лешки сигареты. Маша смиренно пришла следом за ней и предложила Дане половинку яблочной пастилы.
– Ешь, чудо! Тут и одной-то мало.
– Но ты же…