– Но я же чего угодно могу слопать и не поперхнуться, а у тебя все не так просто. Ты шприц-ручку взяла?
Маша кивнула и сунула две половинки пастилы в рот, принялась рассасывать их в молчании. Дана глядела по сторонам, хотела заметить хоть что-то радостное, удивиться чему-то, прочувствовать. Но нет, все то же самое: ночь и зима, взгляду не на чем остановиться.
– Ты как вообще? – спросила Маша, дожевав пастилу. – Хочешь поговорить?
– О чем?
– Не знаю. Обо всем. Это же тяжело, наверное…
– У тебя умирал кто-нибудь из близких?
– Хомячок. Ну, и родители, но я тогда совсем маленькая была, ничего о них не помню… А еще в школе один парень недавно погиб, но мы не общались.
Лоб ее под высоко сдвинутой шапкой прорезало морщиной – кажется, она и сама застыдилась того, что первой вспомнила о смерти хомячка, а не родителей. Дана знала, что семья у Маши хорошая, почти как родная, – разве что тетка Оксана со стороны казалась ледяной, неприступной, но Маша никогда на нее не жаловалась, а приемного отца и вовсе называла папой, кажется, ничуть в этом не сомневаясь. Трагическая смерть родителей случилась так давно, что просто превратилась в очередной факт Машиной биографии – поскорее бы это произошло и с самой Даной.
– И каково это?.. Ну, хоронить. – Маша выждала паузу, собираясь с силами.
– Удивительно приятно и легко, – съязвила Дана и достала новую сигарету.
Все воспоминания о том вечере остались у нее смазанными, будто она получила их от очередного мертвеца. Стоило чуть поправиться, как Дана принялась писать Палычу почти каждый день, требуя новые заказы. Палыч злился – то нет столько работы, то выходной у него, то ты вообще видела время… Дана забивала голову чужими эмоциями и выпытывала у Галки, как идет ее избавление от приставучего старика, но Галка заперлась внутри себя и не была настроена на общение. Дана считала своим долгом постоянно напоминать ей, что готова прийти на помощь – ты только зови.
Галка не звала.
А тогда Дана металась по подъезду, звонила во все квартиры, и никто ей не открывал. Она захлебывалась слезами, уверенная, что теперь-то отец непременно умрет, потому что она не справилась, не смогла, – ей хотелось вернуться за топором и вскрыть соседские двери, где люди спокойно ужинали и смотрели вечерний выпуск новостей, не реагируя на подпрыгивающую от грохота дверь. Слезы текли сами собой, будто что-то отдельное от Даны, и она не обращала на них внимания.
Она все же нашла двух человек, жилистого бодрого пенсионера и мужичка с первого этажа, который всегда вежливо кивал на Данины «здравствуйте». Отца переложили на одеяло, сверху устроили документы. Пластиковая маска на папином подбородке едва запотевала от слабого дыхания.
– Ты больная, никуда не поедешь, – распорядилась Анна Петровна и записала ее телефон. – Дома сиди и жди, а я позвоню, если что-то изменится.
Они уехали, и вежливый сосед минут через пять принес одеяло обратно. Дана побоялась звонить маме, а ближе к ночи отыскала в интернете номер приемного покоя и позвонила узнать о состоянии отца. Его положили в реанимацию, подключили к ИВЛ.
– Стабильно тяжелое, – бросили ей и бросили трубку.
Дана набрала маму и сказала спокойно:
– Папу положили в больницу, все стабильно, лечат.
– Ну и хорошо, – вздохнула мама.
И ничего больше. Дана не спрашивала потом, звонила ли мама в приемный покой, – это они не обсуждали, и казалось, что где-то глубоко внутри мама тоже надеется, что отец умрет, и в то же время дико боится этого. Дана с головой ушла в работу, чтобы финансовая подушка спасла их на первое время: в больничный отцу ничего особо не выплатят, а если даже… Она боялась подумать об этом, отмахивалась. Много времени терялась во сне: отца ведь увезли, и он больше не мог наведываться к ней на рассвете. Кристина делилась заказами с биржи, подсовывала что получше, но ничего не рассказывала о себе. В больницу требовались подгузники и пеленки, спирт в бутылочках, перчатки, маски…
Дана старалась больше беспокоиться о Галке, чем об отце. Снова писала ей открытки – справятся, выдержат, еще посмеются над проблемами. Сама не верила, но писала.
Отец умер почти в полночь, через четыре дня после госпитализации. Сколько бы времени ни прошло с того дня, Дана все дожидалась: он вернется с работы, заскребет ключом в замочной скважине, и она – Дана – с замочной скважиной заодно сожмутся и приготовятся к новой схватке. Никаких глупостей или грубостей, осторожно.
Папе нельзя злиться.
Он и вправду умер. Остатки из конверта ушли на организацию похорон и поминок в столовой, полной незнакомых мужчин и сочувствующих дальних родственниц-женщин. Дана расхохоталась, поняв тогда, что скопленные на побег деньги ушли на гроб и пластиковые венки, – мать уволокла ее в туалет, умыла ледяной водой и влила в нее почти рюмку водки. Хохот сменился рыданиями.
Свобода ведь! Но ей хотелось выть.